Ночь вторая

НАЦУМЭ СОСЭКИ. Десять ночей грёз

перевод с японского

Ночь вторая

 Я видел такой сон.

Покинув келью настоятеля, я прошёл по галерее и возвратился в свою комнату. В ней едва мерцал бумажный фонарь. Я встал на одно колено, упираясь в подушку для сидения, и, когда подтягивал фитиль повыше, на покрытую красным лаком подставку с глухим стуком упал, похожий на «цветок» гвоздичного дерева, огарок фитиля. В мгновение ока комната озарилась светом.

Рисунок на раздвижной перегородке принадлежал кисти Бусона1. В перспективе тёмными красками изящно выписана чёрная ива. По дамбе бредут двое озябших рыбаков в соломенных шляпах.

В стенной нише висит свиток с изображением бодхисаттвы Мондзю2 в морских водах.

Оставленные куриться благовония всё ещё источают аромат где-то в темноте.

Этот храм очень большой. Здесь до того тихо, будто нет ни души.

Я взглянул на чёрный потолок, и круглое пятно света от бумажного фонаря показалось мне живым.

Всё ещё упираясь одним коленом в подушку, левой рукой я приподнял её за край, а правую запустил под неё. Он был точно там, где я его оставил! Всё-таки, здесь спокойно. Я поправил подушку, и уселся сверху.

– Ты – самурай! Самурай, не имеет права на невежество! Для него не может существовать ничего, что он не смог бы постичь, – сказал настоятель. – Взгляни на себя! Ты до сих пор так и не смог постичь даже «Ничто»3, а значит, ты – не самурай! Ты – жалкое ничтожество!

– Ещё бы! Он злится! – настоятель расхохотался.

– Лучше докажи мне, что чего-то стоишь! Принеси мне «Ничто»! – сказал он, и в гневе отвернулся.

Наглец! Да я постигну это «Ничто» ещё до того, как напольные часы в соседнем зале пробьют следующий час. Этой же ночью я приду к нему снова и принесу то, чего он хочет. И тогда «Ничто» займет место его пустой головы. Но, не постигнув «Ничто» я не смогу забрать его жизнь. А значит, я должен его постичь, во что бы то ни стало!

Я – самурай! Не постигну «Ничто» – покончу с собой! Для самурая нет смысла в позорной жизни. Самурай умирает с честью.

Пока я так размышлял, моя рука, будто сама собой снова нырнула под подушку. Я вытащил короткий меч в ножнах, покрытых красным лаком. Крепко сжав рукоять, я сорвал красные ножны с меча. Лезвие холодно сверкнуло в тёмной комнате. Это был клинок потрясающей работы – он выскользнул из ножен и рассёк воздух.

Жажда крови, переполнявшая меня, собралась на лезвии клинка и хлынула в одну точку – на остриё. Я смотрел на острое лезвие, и, видя, как девять сун и пять бу4 его длины неумолимо заостряясь на конце, сжимались до размера игольного ушка, больше всего на свете захотел немедленно пустить его в ход.

Кровь бросилась в правое запястье, и рукоять, которую я сжимал, стала липкой от пота. Губы затряслись.

Я спрятал меч в ножны и, заткнув его за пояс справа, сел в медитацию.

Дзёсю5 сказал: «Ничто»!

Что есть «Ничто»?

– Чёртов монах! – я заскрежетал зубами. Стиснул их с такой силой, что из носа вырвался горячий воздух. Виски пронзила резкая боль. Я выпучил глаза.

Я видел свиток в нише. Я видел бумажный фонарь. Видел циновки. Но особенно ясно представлял себе лысый череп настоятеля. Слышал, как из его раззявленной крокодильей пасти вырывается издевательский смех. Самодовольный бонза! Я снесу его башку с плеч! Вот только постигну «Ничто».

– Ничто! Ничто! – язык пытался ворочаться за крепко сжатыми зубами. Я мысленно повторял: «Ничто», но тут почувствовал аромат благовоний.

Чёртовы благовония!

Крепко сжав кулаки, я вдруг так ударил себя по голове, что чуть не закричал. И от этого лишь сильней сцепил зубы. Меня прошиб пот. Спина стала деревянной. Коленные суставы начали разламываться от боли. Неужели я сломал колени? Как же больно! Невыносимо!

Но постичь «Ничто» никак не получалось.

Боль пронзала меня, как только я думал, что сейчас пойму. Я зверел. Я лопался от злости. Я был готов кусать локти. На глаза медленно наворачивались слезы отчаяния. Мне хотелось только одного: уничтожить эти никчёмные кости и плоть, броситься с огромной скалы и разбиться вдребезги.

И всё же из последних сил я сохранял терпение и сидел неподвижно.

Я терпел невыносимую боль, разрывающую меня изнутри. Эта боль поднималась откуда-то из глубины и пронзала мышцы, страстно желая выйти через поры, но все выходы были замурованы. Абсолютная безысходность овладела мной.

И тут сознание мое помутилось.

Я видел, что и бумажный фонарь, и картина Бусона, и циновки, и полочки в стенной нише – все они находятся на своих местах, но в то же время их там нет. Их нет, но они есть! И всё же мне никак не удавалось ухватить это «Ничто». Похоже, я только и мог, что сидеть.

– Динь! – внезапно пробили часы рядом с гостиной.

– А? – я вздрогнул.

Правая рука метнулась к мечу.

– Дон!

_______________

1 Бусон (Ёса) – японский поэт XVIII века, мастер жанра «хайку», писатель, эссеист и художник.

2 Мондзю – (бодхисатва Манджушри) «хранитель Рая на Востоке», легендарный сподвижник Будды Гаутамы. Считается воплощением праджняпарамиты, то есть высшей мудрости.

3 «Ничто». В этой части речь идет о коане «Му» (無), самом популярном коане для начинающих в школе Риндзай. «Му» по некоторым предположениям означает «ни да, ни нет», то есть является ответом на вопрос без однозначного ответа. Переводится также как «пустота», «ничто», «не что», «отсутствие».

4 9 сун и 5 бу – приблизительно равны 27,5 см.

5 Дзёсю (яп.) или Чжаочжоу (кит.), жил в 778 — 897 гг. в Китае – наставник школы чань Линьцзи (яп. Риндзай). Автор ответа: «У» (яп. «Му»). В период Токугава школа Риндзай стала неотъемлемой частью образования самурая. Её идеология во многом способствовала возникновению кодекса чести самурая – бусидо.

Майя Димерли ©

Ночь пятая

НАЦУМЭ СОСЭКИ. Десять ночей грёз

перевод с японского

 Ночь пятая

Я видел такой сон.

Кажется, это случилось в глубокой древности. Во времена близкие к Веку Богов. Я сражался, но к своему несчастью потерпел поражение и попал в плен живым. Меня выволокли и бросили перед вражеским генералом.

В те времена все люди были высокими. А все мужчины носили длинные бороды. Затянув широкий кожаный пояс, крепили к нему меч, похожий на жердь. Луки делали из необработанной лозы глициний. Их не шлифовали и не покрывали лаком. Все предметы были крайне бесхитростными.

Сжимая лук за рукоять, вражеский генерал, воткнул его в траву, и, продолжая держаться за него, уселся на опрокинутый чан для сакэ. Я взглянул на его лицо. Над переносицей буйно срослись левая и правая брови. В те времена о бритве, разумеется, ещё ничего не знали.

Я был пленным, поэтому сидеть, как человеку, мне не полагалось. Я сидел в траве, по-варварски скрестив ноги. На ногах соломенные сапоги. В те времена соломенные сапоги были очень глубокими. Если встать, то они доходили до колен. Не заправленные концы соломенного плетения кистями свисали вниз, с шелестом подпрыгивали при ходьбе и служили нехитрым украшением.

Глядя в моё лицо в отблесках костра, генерал спросил: «Жизнь или Смерть?» В те времена существовал обычай, кто бы ни оказался пленником ему задавали такой вопрос только один раз. Если пленник отвечал: «жизнь», это означало, что он сдается, а если говорил: «смерть», то это значило, что он не признает победу врага. Я произнёс одно слово: «Смерть». Генерал отшвырнул воткнутый в траву лук в сторону, и скользящим движением вытащил, висевший на поясе меч, похожий на жердь. Сбоку подул ветер и всколыхнул языки костра. Я поднял правую руку над глазами, развернув её ладонью в сторону генерала, и распахнул пальцы клиновым листом. Это был знак: Обожди!

Генерал с лязгом вложил толстый меч в ножны.

В те времена уже существовала любовь.

Я сказал, что перед смертью хотел бы взглянуть на свою возлюбленную. Генерал ответил, что готов ждать всю ночь, но лишь до тех пор, пока не пропоёт петух. Я должен был позвать её сюда до рассвета. Если она не придет до того, как пропоёт петух, я буду казнён, так и не повидавшись с нею.

Продолжая сидеть, генерал уставился на костёр. Подобрав под себя ноги в больших соломенных сапогах, я стал ждать её, сидя на траве. Ночь тянулась постепенно.

Время от времени костер начинал трещать. Каждый раз, когда раздавался треск, языки пламени смущённо тянулись к генералу. Из-под его чёрных бровей сверкали глаза. Кто бы ни приходил к огню, он подбрасывал охапку новых веток в костёр, а затем уходил прочь. Через некоторое время огонь начинал потрескивать. От костра во тьму отскакивали резкие звуки.

А в это время моя возлюбленная вывела белого скакуна, который был привязан к дубу на заднем дворе. Она трижды погладила гриву и проворно вскочила на его высокую спину. Он был взнуздан. Но ни седла, ни стремян не было. Длинными белыми ногами она била жеребца по мощным бокам, и он мчался во весь опор.

Кто-то подбавил огня, да так, что стало смутно различимо далёкое небо.

В кромешной тьме конь мчался на свет нашего костра. Он летел, и казалось, что на выдохе из его ноздрей вырываются два столпа пламени. Несмотря на это, моя возлюбленная, не переставая, била его по бокам стройными ногами. Конь бешено мчался, и топот его копыт разносился в воздухе. Волосы моей возлюбленной развивались во тьме как знамя. Но она всё не могла добраться до нашего костра.

И вдруг, сбоку от дороги в абсолютной темноте раздался голос петуха: «Кукареку!» От неожиданности она с такой силой рванула поводья на себя, что её тело выгнулось вверх. Передние копыта коня с жутким хрустом и скрежетом врезались в гранитную скалу.

— Кукареку! – снова прокричал петух.

Возлюбленная ахнула и слегка ослабила поводья. У коня подломились колени. Вместе с наездницей он перевернулся и полетел вперёд. Под скалой зияла бездонная пропасть.

Следы лошадиных копыт до сих пор так и остались впечатанными в скалу. Злой демон Аманодзяку* – вот кто тогда прокричал по-петушиному. До тех пор пока шрамы от копыт будут оставаться высеченными в скале, Аманодзяку будет моим заклятым врагом.

______________

* Аманодзяку – (天邪鬼, небесный злой дух) — демоническое существо в японском фольклоре. Происходит от Аманосагумэ (天探女), злой богини в синтоистских мифах, которая являлась «крайне извращённым демоном». Она умела предсказывать будущее или читать мысли. Понимая людские думы, она знала наперёд, что сделают люди, и устраивала различные проказы.

В буддизме Аманодзяку стал олицетворять понятие клеша, то есть помрачение разума желаниями и эмоциями, которые мешают видеть мир таким, каким он является в действительности.

Майя Димерли © 31.03.2017г.

Ночь третья

НАЦУМЭ СОСЭКИ. Десять ночей грёз

перевод с японского
В. Д.

 Ночь третья

Я видел такой сон.

Я несу за спиной шестилетнего ребенка. И он – мой. Только вот для меня загадка, когда он лишился глаз, и почему его голова выбрита до синевы?

Я спросил:

— Когда ты ослеп?

— А? Да это давно уже! – ответил он.

Голос – детский, а говорит точь-в-точь, как взрослый. Больше того – как равный.

По обе стороны узкой дороги – посевы молодого риса. Иногда во тьме возникают силуэты цапель.

— Вот и рисовые поля! – послышалось из-за спины.

— Откуда ты знаешь? —  я повернул голову назад.

— Так ведь цапли кричат!

И тут дважды прокричала цапля. Хоть это и был мой собственный ребенок, все же мне стало как-то не по себе.

Я понятия не имел, что может ожидать меня впереди с такой вот ношей. Вглядываясь во тьму в поисках места, где можно было бы от него избавиться, вдалеке, я разглядел большой лес. Как только я подумал: а может там? – из-за спины послышался смешок.

— Чего смеешься?

Ребенок ничего не ответил. И вдруг спросил:

— Пап, тебе тяжело?

— Не тяжело! — резко ответил я.

— Так скоро станет.

Я молча шел к намеченному месту.

Дорога между рисовых полей причудливо извивалась, и мне пришлось идти совсем не так, как я задумал. Спустя некоторое время я подошел к развилке. Я остановился прямо на распутье, чтобы немного перевести дыхание.

— Здесь должен стоять камень, – объявил слепец.

И действительно, здесь стоял каменный указатель в локоть шириной и высотой мне по пояс. На нем было написано:

Налево – селение «Долина Солнца», направо – «Равнина рисовых каналов».

Во тьме были ясно различимы красные иероглифы. Они пылали алым, как брюхо Имори1.

— Лучше иди налево! – скомандовал малец.

Я посмотрел налево. Лес, который я недавно обнаружил, с высоты небес бросал на наши головы зловещие тени. Я слегка замялся.

— Можешь не стесняться! – сказало дитя.

Делать нечего, пришлось мне идти в сторону леса. Я приближался к лесу по прямой дороге, в глубине души гадая, откуда слепой может знать все это, как вдруг из-за спины послышалось:

— Ах, слепота такое отвратительное неудобство, ведь, правда?

— Да ведь я же несу тебя, разве плохо?

— Я очень тебе признателен за то, что ты несешь меня, но мне не нравится, когда меня держат за дурака. Тем более, когда это делает родной отец.

О, как же мне стало мерзко! Я поспешил к лесу, желая избавиться от него как можно скорее и навсегда.

— Еще немного и ты поймешь. Тогда был точно такой же вечер, — он будто говорил сам с собой.

— Пойму что? – мой голос срывался.

— Что? Да ты прекрасно знаешь, что! – издевательским тоном ответил ребенок.

И тогда я почувствовал, что смутно подозреваю, о чем речь. Только до конца не был уверен. Просто почувствовал, что был такой же вечер. Мне казалось, что если я пройду еще немного, то пойму. И я чувствовал, что то, что я пойму будет ужасно, поэтому я старался сохранять спокойствие, чтобы успеть избавиться от него поскорее, пока я еще ничего не понял. Я все прибавлял шаг.

Незадолго до этого начался дождь. Дорога все больше темнела. Я был как во сне. Просто к моей спине прицепился этот маленький ребенок, и он безжалостно высвечивал мое прошлое, настоящее и будущее, как светящееся зеркало, в котором отражаются самые мелкие подробности и от которого ничто не может ускользнуть.

К тому же это был мой ребенок! Да еще и слепой! Мне стало невыносимо.

— Здесь, здесь! Точно! У корней этого кедра!

Его голос прозвучал ясно в шуме дождя. Я непроизвольно остановился.

Внезапно мы оказались в лесу.

Что-то черное на расстоянии трех шагов передо мной, как он и сказал, оказалось кедром.

— Пап, вот это место.

— Да, точно! – невольно ответил я.

— Это было в пятый год эпохи Бунка2, в Год Дракона!

Действительно, это, похоже, был пятый год эпохи Бунка. Год Дракона.

— Ты убил меня ровно сто лет назад!

Как только я услышал эти слова, я ясно вспомнил, что сто лет назад в пятый год эпохи Бунка в год Дракона, такой же темной ночью у корней этого самого кедра я убил слепого человека.

И в то мгновение, когда я впервые понял, что я – убийца, ребенок за моей спиной стал тяжелым, как каменная статуя Дзидзо3.

______
1 Имори – огненнобрюхий тритон.
2 Пятый год эпохи Бунка – 1808 год.
3 Дзидзо – буддийский покровитель детей и путешественников.

Майя Димерли © 15.03.2017г.

Ночь седьмая

НАЦУМЭ СОСЭКИ. Десять ночей грёз.

Перевод с японского

Ночь седьмая

Я плыл на большом корабле.

Беспрестанно изрыгая чёрный дым, корабль этот, с чудовищным грохотом денно и нощно рассекая волны, продвигался вперёд. Но я понятия не имел, куда он идёт.

Лишь со дна морского поднималось солнце, раскалённое, как железные клещи. Солнце догоняло корабль, замирало над высокой мачтой, и мне казалось, что мачта вот-вот проткнёт его насквозь, но оно незаметно обгоняло корабль и уходило далеко вперёд. А затем, раскалённое, с шипением погружалось в волны и в конце концов тонуло в морской пучине. И всякий раз синие волны вдали закипали багровым. Корабль с жутким скрежетом гнался за солнцем по пятам. Но никогда не догонял его.

Однажды я остановил проходящего мимо моряка и спросил:

— Этот корабль идёт на запад?

Моряк сделал подозрительное лицо, смерил меня бесцеремонным взглядом и спросил:
— С чего бы это?

— Мне кажется, что мы идем за заходящим солнцем.

Моряк расхохотался и пошёл прочь, горланя:

Солнце уплывёт на запад,
А вернётся на восток.
Будет в мире так всегда.
На востоке солнце встанет,
А на западе уснёт.
Будет в мире так всегда.
И пока мы в море
Горе — не беда!
Веселей! Веселей!

На носу корабля толпа матросов управлялась с толстыми тросами.

Я почувствовал себя невыносимо одиноким. Я не понимал, когда сойду на землю. Я даже не знал, куда мы идём. Ясно было только то, что корабль, изрыгая чёрный дым, рассекает волны. И волны эти были невероятно широки. Бескрайние и синие, временами они становились пурпурными. И только вокруг бортов корабль взбивал их в белую пену.

Я был невыносимо одинок. Я подумал, что лучше броситься за борт и погибнуть, чем оставаться на этом корабле.

Пассажиров было много. Большинство – иностранцы. Лица у них были самые разные.

В один из дней, во время качки, когда небо было затянуто тучами, какая-то женщина, облокотившись о перила, безутешно плакала. Она утирала слёзы белым носовым платком. На ней было ситцевое платье европейского покроя. Когда я увидел её, то понял, что невыносимо здесь не только мне.

Как-то вечером я вышел на палубу и в одиночестве смотрел на звёзды. Ко мне подошёл иностранец и поинтересовался, знаю ли я астрономию. Меня одолевала такая тоска, что я думал: хоть бы поскорее умереть! Что толку в астрономии? Я молчал. Тогда мне пришлось выслушать его рассказ о семи звёздах Плеяд над головой Тельца. Потом он сказал, что и звёзды, и море – всё это сотворено богом. И наконец, спросил, верю ли я в бога.

Я молча смотрел в небо.

Однажды, войдя в салон, я увидел роскошно одетую молодую женщину, которая играла на рояле в другом конце зала. Рядом с ней стоял высокий красавец и пел. Его рот выглядел огромным. Казалось, что для этих двоих в мире не существовало больше ничего, кроме них самих. Казалось, они даже забыли о том, что плывут на корабле.

Безысходная тоска захлестнула меня.

Наконец, я решил умереть.

Тем же вечером, в час, когда вокруг никого не было, я, не раздумывая, бросился в море.

Но, как только мои ноги оторвались от палубы и связь с кораблем оборвалась, в это самое мгновение я почувствовал, как желанна для меня моя жизнь. Я от всего сердца желал остановить это падение.

Но было поздно!

Хотел я этого или нет, теперь я должен был упасть в море. Просто корабль был ужасно большим, и хотя моё тело уже покинуло его, ноги всё ещё не коснулись воды. Ухватиться было не за что, и, неумолимо приближаясь к чёрной воде, я в отчаянье поджимал ноги.

Двигаясь мимо меня, корабль, по своему обыкновению, изрыгал чёрный дым.

Я впервые прозрел и думал о том, что не важно, знаю ли я, куда он идёт, но уж лучше бы мне плыть на этом корабле. Увы, в этом прозрении не было никакого смысла.

Объятый бесконечным страхом и раскаянием, я тихо упал в чёрную бездну.

Майя Димерли © 10.03.2017г.

Ночь первая

НАЦУМЭ СОСЭКИ.   Десять ночей грёз.

Перевод с японского памяти
Ирины Савич

 

Ночь первая

Я видел такой сон.

Скрестив руки на груди, я сидел у изголовья кровати, на которой лежала женщина. Еле слышным голосом она произнесла:

— Я умираю.

Её голова была слегка повернута ко мне. Длинные чёрные волосы веером рассыпались по подушке, обрамляя нежный овал лица. Сквозь белоснежную кожу щёк проглядывал легкий румянец, а губы были алыми. Она совершенно не выглядела умирающей. И всё же тихим голосом она отчётливо сказала, что умирает. И я был уверен, что она уже на пороге смерти. Я склонился над ней и спросил: неужели это – правда, неужели она действительно умрёт?

— Да, я умру, — ответила она и в этот момент широко раскрыла глаза.

Её большие влажные глаза, оттенённые длинными ресницами, превратились в сплошные чёрные как смоль зрачки. В глубине жгуче-чёрных зрачков отчётливо различимо плавало моё отражение.

Заглядывая в прозрачную глубину этих чёрных глянцевых зеркал, я мучился вопросом: действительно ли она умрёт? Я осторожно приблизил губы к подушке и переспросил еще раз:

— Ты ведь не умрёшь? Ведь всё в порядке?

Её широко раскрытые глаза казались сонными и словно застыли:

— Конечно, умру, ничего не поделаешь, — всё таким же тихим голосом произнесла она.

— Ты видишь моё лицо? – сосредоточенно спросил я.

— Ты спрашиваешь, вижу ли я твоё лицо? – она улыбнулась. – А разве оно не отражается в моих глазах?

Ничего не ответив, я убрал лицо от подушки. Сложив руки на груди, я терзался вопросом: неминуема ли её смерть?

Прошло некоторое время, и она вновь заговорила:

— Когда я умру, похорони меня. Могилу вырой большой жемчужной раковиной. Вместо надгробного камня положи осколок упавшей звезды, а потом сядь возле могилы и жди. Потому что я обязательно приду, чтобы снова увидеть тебя.

— Когда ты придёшь? – спросил я.

— Солнце взойдёт. А потом солнце зайдёт. Потом снова взойдёт и опять закатится. Пока красное солнце будет плыть с востока на запад, с востока на запад… ты будешь ждать меня?

Я молча кивнул. Тогда она слегка повысила голос и с неожиданной уверенностью произнесла:

— Жди меня сто лет! Сто лет! Сядь рядом с могилой и жди! Я обязательно к тебе приду.

Я просто ответил, что буду ждать.

И в тот же миг мой образ, который ясно отражался в её чёрных зрачках, помутнел и растаял. Он исчез, как исчезает отражение на поверхности воды, если она была потревожена. Её глаза закрылись. Между длинных ресниц на щеку скатилась слеза. Она умерла.

Я спустился в сад и выкопал могилу жемчужной раковиной. Раковина была большой и гладкой с острыми краями. Когда я копал землю, в перламутровой поверхности раковины, отражаясь сверкал лунный свет. А ещё пахло сырой землёй. Вскоре могила была вырыта. Я положил туда женщину. Сверху засыпал мягкой землёй. Когда я засыпал могилу, в перламутровой поверхности раковины отражался свет Луны.

Потом я нашёл осколок упавшей звезды и бережно положил его вместо надгробья. Осколок звезды был круглым. Я представил, как его острые грани становились гладкими от долгого падения с небес. Пока я нёс его, чтобы положить на могилу, то чувствовал, как тепло наполняет грудь и проникает в руки.

Я сел на мох, сложил руки на груди, и, размышляя о том, что должен ждать сто лет, глядел на круглый могильный камень. В это время, как она и обещала, взошло солнце. Большое красное солнце. А потом опять, словно повинуясь её словам, солнце закатилось на западе. Красное оно укатилось прочь.

— Один, – сосчитал я.

Через некоторое время малиновое солнце снова лениво взошло. И опять закатилось в звенящей тишине.

— Два, – сосчитал я.

Так я всё считал: один, два. И уже не понимал, сколько раз я видел солнце. Я считал и считал без конца и края до тех пор, пока солнце проплывало над моей головой. Но сто лет всё ещё не прошло. В конце концов, глядя на поросший мхом могильный камень, я начал думать, что она просто обманула меня.

И тогда из-под камня ко мне потянулся зелёный росток. Пока я смотрел на него, он делался всё длиннее, и остановился прямо напротив моей груди. Длинный изящный бутон раскрыл ослепительные лепестки прямо у меня перед носом и нежно покачивался на вершине слегка склонённого стебля. Это была белая лилия. Её аромат пронзил меня до самых костей. Вдруг — откуда-то сверху — упала капля росы, и цветок закачался из стороны в сторону под собственным весом. Я вытянул шею и поцеловал белоснежный лепесток с прохладной каплей росы. Оторвавшись от цветка, я случайно взглянул в далёкое небо и увидел утреннюю звезду.

В этот миг я понял, что прошло сто лет.

Майя Димерли ©  28.02.2017г.

Тайна господина бургомистра

1. Пролог. Однажды утром.

В каждом уважающем себя городе есть бургомистр. Он может быть худым с длинным носом, он может быть толстяком и носить напудренный парик, но как бы он ни выглядел, вы с первого взгляда поймете, что перед вами уважаемый человек. Называется такой город как-нибудь очень красиво: Страсбург, Магдебург или Зальцбург. Он, разумеется, может называться и иначе, но в городе с похожим названием бургомистр чувствует себя намного увереннее.

В центре города находится ратушная площадь. На самой красивой, а иногда и просто единственной башне ратуши, тикают большие часы, которые отбивают каждые полчаса и час, не позволяя жителям города заблудиться во времени.

Иногда может показаться, что города эти, нацепив напомаженные парики и взявшись за руки, водят волшебный хоровод.

Большая стая шумливых голубей беспрестанно кочует с одной ратушной площади на другую из города в город. Когда голуби опускаются на площадь, то заполняют собой все ее пространство. Они топчутся, толкаются, садятся на фонтан и даже на каменную статую тамошнего короля: он привстал на стременах и жезлом указывает своему гарцующему скакуну направление, где их ждет славная победа! И все время голуби эти воркуют и воркуют, воркуют и воркуют. И так до тех пор, пока кому-то из горожан не начинает казаться, что от этого звука у него першит в горле. Ощущение это становится до того невыносимым, что человек громко хлопает в ладоши и тогда голуби взмывают в небо с таким звуком, как будто очень свежий ветер резко ударил в паруса и полощет их. А слегка обиженные голуби улетают ворковать на ратушную площадь в соседний город.

Однажды на площади не было никого, кроме маленькой лохматой собачки Люси. Она первая выбежала из узкой улочки, по которой ее пожилая хозяйка тетушка Тильда еще катила свою маленькую тележку с цветными леденцами. Настроение у Люси было самое замечательное, впереди был целый летний день! Скоро здесь появятся дети. Сначала они столпятся вокруг тележки с леденцами тетушки Тильды, станут галдеть и наперебой требовать себе вон тот леденец, нетерпеливо протягивая монетки. А потом, потом они обязательно придумают множество самых разных игр и возьмут в свою компанию Люси! Они будут догонять ее, она будет догонять их. В общем, они как безумные будут носиться по площади и им будет очень весело… Мысли Люси прервало щекотное воркование голубей. На мгновенье Люси даже забыла, о чем мечтала, а когда вспомнила, бросилась в самую гущу голубиной стаи, пронзительно тявкая.

Голуби совсем не были к этому готовы, потому что ворковали, задумавшись о чем-то своем. Они до того растерялись, что вспорхнули ввысь и некоторое время летели не разбирая дороги, а когда приземлились, то оказались на ратушной площади никогда не существовавшего города. Они бы моментально умерли от страха, если бы умели отличать существующий город от никогда не существовавшего, но к счастью, они в этом не разбирались.

На самом деле ничего страшного-то и не случилось. С виду город был почти такой же, как и все остальные города, на площадях которых однажды топтались голуби. Назывался он… А впрочем, какое это сейчас имеет значение? Вы лучше посмотрите, кто это там бежит, сопя и пыхтя? Парик сбился набок, но, кажется, его это совсем не беспокоит. Человек этот то и дело достает из кармана жилета часы на цепочке и сравнивает время с часами на башне ратуши. По всей видимости, ему бы хотелось, чтобы минутная стрелка на часах ратуши двигалась помедленнее. Да! Так и есть! Это же бургомистр! Он опять опаздывает и если не успеет вовремя войти в здание ратуши, то на улице, как и на позапрошлой неделе, повалит снег! Представляете себе снег летом? Каждый раз, когда бургомистр опаздывает на работу, все горожане моментально узнают об этом! А опаздывает он один раз в две недели. Это очень неприятно. Потому что, когда снег начинает идти, все яблоки в городе, превращаются в снежки, любые цветы становятся подснежниками, а конфеты даже шоколадные превращаются в сосульки. Представьте себе только: вы сидите за чашкой чая и собрались откусить кусочек шоколадной конфеты, и вдруг – бац! Во рту раздается хруст, и язык примерзает к конфете! Это просто возмутительно. Некоторые горожане из-за этого даже лишились зубов, и их терпение готово лопнуть в любой момент!

Для того, чтобы все вернулось на свои места, бургомистру нужно было успеть сделать целых десять добрых дел до полудня. А он этого очень не любил! То есть, не поймите неправильно, добрые дела он очень любил делать. Он не любил делать добрые дела в спешке. Он любил делать добрые дела, без ненужной суеты, подойдя к ним с душой, вкладывая в них самые искренние чувства и обязательно посылая вслед доброму делу воздушный поцелуй. А, когда в спешке делаешь добрые дела, то, как это ни странно, для искренних чувств и воздушных поцелуев уже не остается времени. А значит и удовольствия никакого. А ведь бургомистр очень любил свою работу. Горожане это чувствовали, потому что их поломанные нежданной сосулькой зубы всегда-всегда возвращались на место к полудню. И они прощали бургомистра. В конце концов, горожане поняли, что главное – не есть шоколадных конфет до 9-ти утра. В одну минуту десятого уже ничего неожиданного не могло приключиться. Зато, иногда, в один из таких дней, после полудня в шоколадной конфете могла оказаться тончайшая, ажурная и прохладная снежинка. Летом это так приятно!

Чтобы понять до чего хорошим человеком был бургомистр нужно заглянуть в «Книгу веселой отчетности», которую он выдумал сам. Помимо прочего там сказано, что бургомистр распорядился насыпать в городском саду искусственную горку для детей на случай внезапного снегопада. Он очень не хотел, чтобы и дети сердились на него за опоздания, поэтому они всегда могли пойти на горку и, пока снег не исчез до полудня, успеть несколько раз съехать с нее на санках.

Ну, вот. Часы пробили ровно девять часов утра, а бургомистр снова опоздал на работу. На улице повеяло холодом, и валом повалил белый пушистый снег, крупными хлопьями оседая на всем-всем-всем! Дети с радостными криками выбежали на улицу. Снежки! Санки! Веселье! Голуби так огорчились, что тут же, не смотря на усталость, улетели с ратушной площади, продираясь сквозь снегопад и унося свои озябшие хвосты прочь. Ну, а мы с вами, пожалуй, останемся. Не знаю как вам, а мне не терпится разгадать тайну господина Бургомистра и узнать, куда это нас занесло?

10.07.2015г.

Больше никогда…

Говорят, как встретишь Новый год, так весь год и проживешь. То же самое говорят и про День рожденья. Так что шансы плохо прожить целый год удваиваются для каждого, у кого бывают Дни рожденья.

Солнечным, нежным и почти летним днем я вышла из дома на улицу 50-ти лет Октября, чтобы поиграть на детской площадке недалеко от дома. Дело было в Мукачево, где в то время я жила с тетей Наташей, дядей Костей и двоюродным братом Славой. Теплый воздух и густая зелень, радостные детские крики и визги вокруг обещали продолжение счастливой жизни и много веселья на мой седьмой День рожденья. И веселье это почти началось, как вдруг небо стало абсолютно черным буквально за пять минут. Потом невидимый великан, который сидел высоко на черных тучах стал с грохотом бить посуду, раздраженно бросать на пол огромные кастрюли, и от этих ударов сотрясалось сердце. Рыча и ругаясь, он чиркал гигантскими спичками и швырял их вниз. Небо и землю соединили молнии один в один как на табличке «Не влезай, убьет!». Я, как и все, побежала домой, а сотни черных ангелов опрокидывали на мою голову гигантские ведра с колючей водой. Весь остаток дня, похожего на ночь, шел ливень.

Скоро в школу.

В конце лета из Одессы в Мукачево приехал дедушка, чтобы отвезти меня к родителям в Эстонию, где Восьмилетняя Клоогаская школа уже знала, чему и как будет меня учить. За время, пока я жила то с бабушкой, то с тетей, многое успело измениться. Брат сильно вырос, мы переехали из деревянной времянки безо всяких удобств в каменную сталинку с титаном. Теперь горячая вода текла прямо из крана, как в Одессе, но уголь все равно надо было таскать из подвала на третий этаж. И все-таки самое главное – родители перестали понимать друг друга до такой степени, что дальнейшее их пребывание под одной крышей становилось опасным в прямом смысле слова. По отдельности они были вполне нормальными, а вот вместе их оставлять было нельзя. В лучшем случае в ход шли только острые слова. Громы и молнии как на табличке «Не влезай, убьет!» все чаще наполняли новую квартиру. Дедушке пришлось остаться с нами.

Не изменился только Гриша. Он все также гулял, где хотел и любил хек, вот только еще научился отзываться на свист брата. Так Юра давал Грише знать, что зовет его домой. И Гриша со всех лап бежал к подъезду нашего дома, как только слышал этот свист. Ко мне он отнесся как к чужой – подчеркнуто безразлично, но я надеялась, что он просто обиделся, уж слишком давно меня не было.

Первое о чем я попросила брата – пойти со мной к нашему старому дому. Я должна была его увидеть. Через десять минут мы были на месте. Мы остановились возле забора военной части, не решаясь подойти ближе. Мне хотелось сказать новым жильцам, что раньше я здесь жила и попросить их впустить меня в дом. Просто поздороваться с ним. Просто попрощаться.

***

Я поняла это еще тогда. Мне было три или четыре года. Стоял солнечный летний день. Я сидела в высокой немного выгоревшей траве и смотрела. Вот папа идет домой на обед мимо забора военной части. Вот мама вышла из дверей и зовет Гришу домой. Вот Гриша – хвост трубой, торжественно бежит к маме. Вот брат с соседскими детьми играет в догонялки. И солнце пятнами играет на земле. И у меня в горле ком счастья и горя оттого, что я вижу этот самый прекрасный танец в мире, но уже знаю, что мы больше никогда не будем его танцевать. Я знаю. Я уже пробовала. Это невозможно. Можно только вспомнить. Мгновение назад. День назад. Сколько хватит памяти назад. Но сделать так, чтобы это снова произошло точно там и точно так, невозможно. Потом будет что-то другое очень красивое. Но этого больше не будет. Ну, почему? Кто пожалел устроить этот мир иначе? Я хочу запомнить всё!.. И тут брат подбежал ко мне и сказал, что у меня из носа идет кровь.

Я помню. Осенью приехала военная скорая помощь, чтобы отвезти маму в город. У мамы был смешной круглый живот, и она сказала, что скоро вернется и привезет братика или сестричку. Почему-то ее не было дольше, чем я была согласна ждать. А потом она наконец-то приехала, и я была так счастлива снова ее видеть, что совершенно не обратила внимание на то, что она приехала одна.

А потом маму опять увезли. Она случайно съела больше таблеток Ленина, чем надо. Бабушка натирала на терку морковку и яблоки, складывала все это в литровую банку, добавляла туда сахар, варила бульон, готовила что-то еще, и ездила на электричке в город к маме. Однажды она взяла меня с собой. Это было очень странное место, туда никого не пускали. В тот раз было холодно и темно, шел дождь, а у нас с бабушкой был только один зонт для взрослых. В одной руке бабушка держала зонт, а в другой сумку с едой. Дождь поливал меня с ног до головы и даже затекал в рукав высоко задранной руки, которой я пыталась держаться за загнутую ручку зонта. Как ни старалась бабушка укрыть меня от дождя, зонт был слишком высоко. Потом мы пришли к какому-то зданию, вошли в одни двери и в полутьме остановились перед следующими. В двери открылось окошко, внутри которого горел свет, и стало не так страшно. Бабушка отдала сумку с едой. Окошко зарылось, и мы пошли обратно в дождь, холод и темноту…

Но все равно! Ведь тогда все закончилось хорошо!

***

И вот теперь у меня отняли даже мой дом. Перед крыльцом моего дома стояли двое мальчиков. Они смотрели на нас с братом с недоверием и вызовом. Я поняла, что лучше ни о чем не просить, а просто уйти. И мы ушли.

Первый день в школе мне не понравился. Допустим, эстонская школьная форма очень красивая: для девочек это джинсовая юбка, белая рубашка с жабо (если праздник) и джинсовый жилет. Но вот мама купила мне белые плотные эластичные колготки. Они и испортили весь праздник. Они потели, чесались и постоянно сползали вниз. Да еще и вышло так, что в моем классе оказалось на одного ученика больше, чем было мест за партами. С самого начала этим лишним учеником была не я, но после первой же перемены я зазевалась и очутилась на одиноком стульчике, сидящей в углу возле доски.

К школьной жизни я привыкала постепенно. Наш класс находился на первом этаже двухэтажной школы, рассчитанной на восемь лет образования. Мою первую учительницу звали Людмила Ильинична. Так же звали и первую учительницу моего брата. Точнее это была та же самая учительница. Просто мой брат перешел в четвертый класс, освободив ее заботливые руки для меня. Первой оценкой, которую я честно заработала, была двойка за диктант. Я не стала огорчать маму этим сообщением. Мама учила меня быть скромной. И уж если выпячивать свои достоинства нескромно, я подумала, что и свои недостатки  тоже не стоит выпячивать. Недосказанность, как это бывает, вскрылась случайно. Мы с мамой шли из Универсама. Не знаю как мама, а я была счастлива. У меня в руках бутылка пепси-колы и я пью из нее прямо на ходу, потому что так люблю пепси, что ждать не могу. Чего еще желать? И тут, нам на встречу идет она. Людмила Ильинична. И так по-доброму говорит:

— Здравствуйте! Хорошая девочка у Вас. Вот только жаль, что двойку пришлось поставить по русскому языку за письмо.

Так эта пепси-кола так зашипела у меня во рту, что прямо стала выливаться.  Мама не показала виду, что ничего не знала, но потом по дороге домой, сказала мне, что лучше бы я больше не делала от нее таких секретов. Не говоря уже о том, что двойки это совсем не то, на что я способна. После этого случая пришлось мне становиться отличницей.

Больше всего мне нравились уроки пения. К нам в класс приходила учительница музыки Лариса Ильинична и приносила с собой аккордеон. Ее дочь Стела лучше всех в школе умела петь и танцевать, поэтому на всех школьных праздниках была гвоздем программы. И нас Лариса Ильинична учила петь всем классом красивые песни. Одна песня до того тронула меня, что когда я пришла домой и мама спросила меня как дела в школе, подробно ей рассказала какую трагическую песню мы сегодня учили. И даже спела:

Наша перепелочка старенькая стала,
Наша перепелочка старенькая стала.
Ты ж моя, ты ж моя перепелочка.
Ты ж моя, ты ж моя перепелочка.

И там дальше у перепелочки сначала заболели ножки, а потом и все остальное. Мне было очень жаль маленькую птичку. Я почему-то все время думала о бабушке. Мама сочувственно слушала мои признания. Брат тоже был в комнате. Занимался своими делами.

На следующий день в школе, когда прозвенел звонок на большую перемену, а учительница вышла, все повскакивали с мест и стали носиться по классу. Особо веселые и остроумные одноклассники били учебниками по голове всех, кого могли достать. В общем, обычная перемена. Внезапно дверь распахнулась, и в класс величественно вошел мой брат – четвероклассник. Все замерли как были. В классе наступила полная тишина. Мой брат – красавец и уже пионер, широко улыбался, но эта улыбка мне сразу не понравилась. Он медленно обвел всех нас высокомерно-снисходительным взглядом, и, сверкая своими лошадиными зубами, самовлюбленно произнес, делая драматические паузы между словами:

— Ну. Что? Дети! Ваша перепелочка старенькая стала?

Мне даже показалось, что он театрально приподнял одну бровь, до такой степени он был в этот момент велик в собственных глазах. Потом он развернулся, и с улыбкой Президента Соединенных Штатов Америки Джимми Картера, вышел из класса, хлопнув дверью.

Еще долгих две секунды в воздухе висела тишина, а потом все, будто очнувшись от гипноза, продолжили визжать и лупить друг друга книжками и линейками по чем попало.

Никто ничего не понял. И только я стояла возле стены красная как рак и чувствовала себя абсолютно голой среди толпы одноклассников, которые тыкали в меня пальцами и с презрением говорили друг другу:

— Это она! Она выдала нашу тайну! Ее нельзя брать с собой на уроки пения!

Как же я ненавидела в этот момент подлого Джимми Картера!

В этот же день случилось то, что на долгие годы лишило беззаботного сна не только меня, но, полагаю, и моих одноклассников тоже. Я глубоко переживала трагедию перепелочки и предательства брата, и никак не могла сосредоточиться на теме следующего урока. Я даже не могу вспомнить, какой именно это был урок. Внезапно меня вернули в сознание слова Людмилы Ильиничны, которые она произнесла абсолютно спокойным и уверенным тоном человека, которому можно доверять:

— Ну, ничего. Скоро США сбросят на нас атомную бомбу.

На меня как будто ни за что ни про что опрокинули ведро ледяной воды. И я перестала спокойно спать по ночам.

Вот папа у меня военный. Но как он может им помешать? Разве гаубицей атомную бомбу собьешь? Лучше я ему вообще ничего не скажу. Не надо его расстраивать.

Вечером папа взял меня с собой в Дом офицеров. Зачем он взял меня туда, понятия не имею. Может, просто потому, что он меня любил? И потом, с папой всегда было весело. По крайней мере, раньше было. Он собирался немного поиграть на бильярде со своими друзьями. Вообще, папе везло в шахматы и на бильярде, а вот на гитаре и в карты – не очень. Хорошо, что у нас не было гитары. Я слышала, как папа играет на ней только один раз. Это было еще тогда, когда мы жили на старой квартире. Мы пошли в гости к соседям, и у них была гитара. Было весело, папа взял эту самую гитару, стал играть на ней и петь. Нет. Он точно не умел играть на гитаре.

Мы вошли в бильярдный зал Дома офицеров, и я моментально поняла, что с друзьями папе тоже не везло. Когда мы показались в дверном проеме, те, кто играли или просто наблюдали за игрой, бросили все и вжались в стены по периметру зала. Никто не смотрел папе в глаза. Папа медленно обвел всех взглядом, выбрал жертву и, ткнув пальцем в его направлении, сказал:

— Ты. Будешь играть со мной.

Мне стало очень жалко папу, я потихоньку вышла из бильярдной, и пошла бродить по Дому офицеров. Здесь были огромные напольные часы с гирями и маятником, и я могла бесконечно долго смотреть на них и слушать их громкое тиканье.

В Доме офицеров показывали кино, устраивали праздники и концерты, сюда приезжали с выступлениями актеры и космонавты. Как-то раз приезжал сам Шарапов. Он очень жаловался на жизнь актера, да так, что прямо не хотелось становиться актером. Вот сыграешь в кино, а потом тебя забудут. А когда приезжали космонавты, они не жаловались. Мне даже посчастливилось подняться к ним на сцену и надеть шлем от скафандра. Нужно было с силой просунуть голову сквозь тугую горловину, а потом они еще что-то защелкивали, и тогда самостоятельно снять шлем не получалось. Я даже запаниковала, мне показалось, что я могу там задохнуться. Я протискивалась в этом шлеме сквозь толпу набежавших на сцену детей, судорожно ища настоящего космонавта, который помог бы мне снять шлем. Все это время я пыталась сама сорвать его с головы, но поняла, что могу только оторвать его вместе с головой. Наконец, меня заметили. Умелые пальцы надавили на что-то там под подбородком, оно щелкнуло, и шлем с меня благополучно стянули. Мои оттопыренные от природы уши стали красными и разболелись от протискивания сквозь узкую горловину шлема. Быть космонавтом здорово, но я еще подумаю…

Папа всех обыграл, и мы пошли домой. Ночью мне мерещился гриб ядерного взрыва. Если бы Ильинична хотя бы приблизительно назвала время, когда они это сделают, а то ведь неизвестность хуже всего.

Если по ночам я боялась конца света для всех, то днем его репетиция происходила в нашей квартире для отдельно взятой семьи. В один из таких дней дедушка разнимал родителей, и вскоре у него случился инсульт. Из Одессы срочно прилетела бабушка. Потом, из Мукачево приехала тетя. Самое страшное в инсульте, как мне сказали — это когда отнимается речь. Дедушка лежал, не в силах пошевелиться и ни о чем не мог попросить. Моя тетя Наташа – медсестра. Она знает и умеет все. Она ставила дедушке капельницы и делала все необходимые уколы. А еще она может связать целый свитер, ни разу не взглянув на спицы.

Как-то, когда я пришла из школы домой, дверь в комнату, где лежал дедушка, была приоткрыта. Мы встретились взглядами, и я сразу же все поняла.

В Одессе у меня был лучший друг Витька, старше меня на год, но немного неуклюжий. Я частенько его колотила, он обижался и уходил домой в слезах, а мне очень скоро становилось скучно без него, и я лезла к нему в окно с криками:

— Витя, выходи!

Он, как и мы, жил на первом этаже пятиэтажки в соседнем подъезде. Его маму, как и мою тетю, звали Наташа. Вместо Витьки в окне появлялась тетя Наташа и строго говорила, что Витя не выйдет потому, что я не умею себя вести. Я клялась, что это в последний раз, тетя Наташа спрашивала у Витьки выйдет ли он после таких обещаний, и он верил мне. А через полчаса снова бежал домой в слезах из-за моей грубости.

Однажды я придумала для него занятие залезть в круглую ограду, каких было много повсюду вокруг виноградных лоз. Пруты арматуры, приваренные к двум-трем кольцам сужающимся кверху. Та ограда, которую я присмотрела, была пока без лозы и высотой где-то мне по грудь. Витька туда лезть отказался. Для того, чтобы показать ему, что это пара пустяков, я встала на среднее кольцо, потом на верхнее, оперлась об него руками и спустила ноги внутрь. Встала ногами на среднее кольцо уже внутри ограды, сложила руки по швам и солдатиком прыгнула внутрь. Получилось так здорово, что я прямо загордилась до чего я ловкая! Когда же пришло время вылезать оттуда, выяснилось, что ногу поднять я не могу – колено упирается в среднее кольцо, поэтому стать на него ногой нельзя. Высвободить руки тоже нельзя, потому что для того, чтобы пролезть в ограду, пришлось плотно прижать руки к бокам. Когда я поняла безвыходность своего положения, меня охватил ужас. Я поняла, что так и умру в этой ловушке. Перед моим мысленным взором пронеслась вся моя еще не прожитая жизнь длиной в три секунды. После этого я должна была неминуемо умереть. Я зарыдала во все горло. И тут на счастье домой шел дедушка. Не успела я еще хорошенько разораться, как он со смехом взял меня за плечи и вытащил из безвыходного положения. С тех пор я знаю наверняка, что если попаду в безвыходное положение, не нужно бояться и паниковать. Нужно набраться терпения и ждать. Кто-нибудь обязательно появится и поможет выбраться. Так было уже не раз.

И вот, глядя в дедушкины почти стеклянные глаза, я видела тот самый ужас, который испытала, когда поняла, что умру в железных оковах. И я поняла, что ему еще хуже, чем мне тогда. Я, по крайней мере, могла рыдать. А он не может и этого. Сейчас была моя очередь сделать для него то, что он сделал для меня тогда. Но я не могла. Я не знала, как вытащить его из ловушки, в которую он попал. Никто не знал. Вскоре он умер. Его похоронили с военными почестями.

Мама подала на развод. К концу учебного года развод был оформлен, и мы собирались уезжать из Эстонии. Близился день последнего звонка. К нам в класс пришел фотограф, чтобы сделать снимок на память. Не простое фото, а цветной слайд, вставленный в синюю пластмассовую полусферу с линзой, сквозь которую надо было рассматривать изображение. Нас фотографировали по одному по очереди. В лицо светил прожектор, и без повода было очень сложно улыбаться, но я старалась. Сразу после этого нас отпустили по домам.

В этот же день после обеда я пошла гулять. Возле Дома офицеров два Димки – Смолин и Осипов – радостно катали друг друга на найденной где-то коляске. На сетке между колес лежала корзина коляски. Только потом стало ясно, что она никак не была закреплена. Катали так: один сидел в коляске, а другой бежал впереди и тянул эту конструкцию за веревку, привязанную к передней перекладине рамы между колесами. Увидев меня, они заржали радостно как кони, и предложили прокатить. Я была польщена, уселась в коляску и приготовилась кататься. Оба Димки впряглись в упряжку, и побежали что было мочи. А потом, чтобы сделать даме приятное, они, дернув за веревочку, «подрезали» – сделали резкий вираж, отчего я, вместе с корзинкой, вылетела на полном ходу и тормозила носом и губой по асфальту. На следующий день я пришла в школу на последний звонок. Все ахнули. Губа распухла раза в четыре, щека и нос ободраны и покрыты уже подсохшей коркой. Когда Людмила Ильинична меня увидела, она сочувственно сказала:

— Жаль, что мы вчера фотографировались, вот бы память у тебя на всю жизнь осталась!

С первым классом было покончено. Оставалось собрать вещи в дорогу. И самой важной поклажей был Гриша. Мы презирали людей, которые при переезде бросали животных на произвол судьбы, поэтому при разделе мебели, книг, детей и Гриши, маме досталась часть мебели, большая часть книг, все дети и целый кот. Никто и не протестовал, даже Гриша, но он ни о чем и не подозревал.

Приближался день отъезда. Вещи, которые были погружены в контейнер, уже отправились в путь. Мы должны были выезжать завтра.

На ночь глядя Грише была предложена колбаса с димедролом. Вспомнила! Эти таблетки назывались Элениум, а не Ленин (так вот их в доме не было). Колбасу он съел, а от таблеток привычно отказался, поэтому мама с бабушкой были вынуждены действовать сообща. Гриша был побежден и через время уснул. Ночь громко тикала, отсчитывая время до выхода. Перед выходом Гриша был уложен в бабушкину дерматиновую дамскую сумку на змейке. Под змейкой с двух сторон были небольшие отверстия, которые удачно подходили Грише как вентиляционные. Одним словом, Грише там было удобно.

Мы вышли из дому рано утром. Уже серело. До электрички идти недалеко, поэтому мы вышли совсем незадолго до ее отправления. Времени у нас было только на то, чтобы дойти до станции. Когда мы проходили мимо бывшего дома, и до железной дороги оставалось уже совсем немного, сумка в бабушкиных руках начала бешено колотиться и дико завывать. Гриша проснулся. Бабушка старалась не выпустить взбесившуюся сумку из рук. Через отверстие под змейкой с усилием протиснулась котовья морда. Когда Гриша понял, что весь в эту дыру не пролезет, то попытался засунуть голову обратно. Он упирался лапами внутри сумки, царапал ее и втягивал голову внутрь, но вместо этого начал сам себя душить. Завывания сменились хрипами. Он задыхался. Бабушка расстегнула змейку, Гриша рванулся еще раз, высвободил голову и пулей вылетел из сумки. Он убежал в траву у дороги и смотрел на нас ошалевшими от димедрола и испуга глазами. Юра побежал к нему. Гриша бросился от него. Мы опаздывали на электричку и не понимали что делать. Наш путь на станцию выглядел очень глупо. Мы, то суетливо шли, боясь опоздать, то останавливались, бросали чемоданы и сумки и звали Гришу, потом хватали багаж и начинали бежать, потом опять останавливались. Каждый раз, когда мы начинали идти, Гриша бежал за нами, высоко прыгая в густой траве рядом с дорогой, и громко кричал. Как только мы останавливались, чтобы его поймать, он тоже останавливался и готовился бежать от нас. А мы плакали и на ходу наперебой уговаривали его поехать с нами. А он бежал за нами и говорил, что он бы с радостью, но терпеть не может летать, потому что в самолете его укачивает. И что в Одессе море, а он любит лес. И что здесь у него почти в каждом дворе дети и их надо воспитывать. И что ему было с нами хорошо, и он нас никогда не забудет. Похоже, он уже тогда понял то, над чем у нас еще просто не было времени задуматься.

Мы больше никогда не вернемся.

27.05.2016 г.

Вéта

Я тащила к шкафу дубовый солдатский табурет с овальной прорезью в центре сиденья. Его ножки противно скрежетали по крашеному полу комнаты. Ничего, осталось совсем чуть-чуть. Конечно, папа мог поднять этот табурет одной левой и не царапать пол, а мне приходилось тащить его волоком, такой он был тяжеленный. Вот и шкаф! На солдатский табурет я поставлю табуретку полегче и поменьше, а на нее мой маленький детский стульчик, и тогда, наконец, смогу потрогать эту – самую красивую в мире – синюю хрустальную вазочку, которую до того любит моя мама, что не разрешает мне к ней прикасаться.

Это несправедливо! Ведь те две другие вазочки я разбила совершенно случайно. А мама так расстроилась, что решила эту убрать повыше на шкаф, чтобы я не смогла до нее дотянуться.

Но я обязательно должна ее потрогать, потому что тоже ее люблю! И на этот раз маме не придется волноваться, потому что она даже ничего не узнает.

Я очень ловкая. Могу сама взобраться на пирамиду из двух табуреток и маленького стульчика и простоять на ней сколько угодно. Могу кидать уголь или камни в нарисованную на дереве мишень и часто попадаю куда надо. Могу прыгать в траву с крыши сарая. Могу жевать одновременно три жвачки, хотя рта у меня для этого маловато. Тут главное, почаще тренироваться, и стараться не подавиться. А еще я могу делать прием «каратыш». Этому приему меня научил папа. Он сказал, что это такая специальная борьба каратэ для маленьких. И если папа станет передо мной на колени, я могу этот прием выполнить на раз! Сначала надо ударить противника по шее с двух сторон ребрами ладоней, потом ребром правой руки ударить по кадыку, а потом все то же самое проделать, ударив его по бокам и животу. При этом полагается пронзительно кричать: Кияяяяя! Иначе прием не считается. Если папа не опустится передо мной, то я могу лупить его только по ноге. А это нам с ним не интересно. В общем, я могу абсолютно всё. Или почти всё. Правда, если по-честному, иногда что-то все-таки не получается… Но только очень редко.

Я поставила табуретку на табурет, вскарабкалась на него, подняла с пола маленький стульчик и поставила его на табуретку. Теперь я взобралась на табуретку, еще чуть-чуть подравняла стульчик и вот, я на самом верху, а передо мной, уже такая близкая, вазочка. На шкафу она смотрелась не очень. И тут меня посетила удачная идея! Я взялась за вазочку двумя руками и потянула ее на себя. Стульчик слегка заскользил. Не страшно. Я повернулась с вазочкой в руках, чтобы посмотреть сквозь нее в просвет дверного проема. Глубокий синий цвет и изящные резные узоры самым невообразимым образом преломляли свет. Она сияла, как сокровище!

Все произошло в одно мгновение. Я еще не начала ею любоваться по настоящему как внезапно ощутила, что вазочка стала невероятно тяжелой, и я не могу больше удержать ее навесу. Чтобы поставить ее на место надо повернуться влево и приподнять ее повыше, а потом затолкать на шкаф. Не успела я это понять, как вазочка предательски выскользнула у меня из рук, упала на пол и разбилась на большие куски и маленькие кусочки. В животе стало холодно и липко. Стульчик слегка заскользил. Не страшно! Страшно совсем не это! Разбитая вазочка – вот что по-настоящему страшно! Зачем?! Зачем мне понадобилось снимать ее со шкафа? Я ведь могла просто потрогать ее прямо там, как и собиралась! Я не собиралась снимать ее! Так зачем же я это сделала?! Теперь я точно так больше не буду!

Чтобы не огорчать маму, я собрала осколки и аккуратно сложила их в мусорное ведро. Я изо всех сил надеялась, что мама ничего не заметит. На всякий случай я попыталась придумать, как это так само приключилось, что я ничего об этом не знаю и даже ничего не видела и не слышала. Но ничего такого так и не сумела придумать. Все потому, что мама учила говорить правду, а обманывать не учила. И сейчас я очень жалела о том, что не умею придумывать всякие такие истории, как про Карлсона. К тому же он живет в другой стране, и я даже не знаю, видел ли его кто-нибудь в Эстонии. Нет, это совсем не годится! Мама ни за что в это не поверит.

Каждый день я с нетерпением ждала, когда мама придет с работы, а время тянулось бесконечно долго. Но сегодня я только и думала о том, чтобы оно тянулось как можно дольше. Не потому что я не хотела, чтобы мама пришла. Просто у меня были нехорошие предчувствия.

Мама пришла с работы и как обычно пошла на кухню, чтобы приготовить ужин. Не понимаю, зачем ей понадобилось заглядывать в мусорное ведро… А только она вошла в комнату, где я тихонько сидела, и я увидела в ее глазах слезы. Она подошла ко мне и тихо сказала:

– Я ведь просила тебя не трогать эту вазочку. У меня не так много вещей, которые я люблю. – она была очень огорчена и мне стало еще невыносимее оттого, что я сделала. Вернее, это сделала не совсем я. Я ведь хотела совсем не этого. Только руки-то были мои. И получается, что этого было достаточно, чтобы считалось, что это была именно я. И мне не оставалось ничего другого, как сказать эту самую глупую и несправедливую фразу:

– Я больше не буду.

– Конечно, ты больше не будешь. Ведь вазочки больше нет. – мама произнесла это обреченным голосом. На меня она не смотрела. Можно было подумать, что это она провинилась передо мной, а не я перед ней.

Немецкому кофейному сервизу мокко «Мадонна» повезло куда больше. Вернее совсем повезло. Как только мама выходила из дому, мы с братом отправлялись в шкаф и ныряли в коробку с сервизом. Мы заводили маленькую металлическую штуковину, похожую на головку золотого ключика, который находился на дне фарфорового кофейника с той стороны, где на посуде пишут про ГДР, и слушали его механическую музыку. Если завести кофейник и поставить его на стол, то он будет молчать, а если приподнять и сделать вид, что наливаешь кофе, он запоёт, как волшебная шкатулка. Но мы всегда успевали все спрятать в коробку в шкафу до маминого возвращения. И ничего не разбили. Мама, конечно, не разрешала трогать кофейник, говорила, что хранит его на черный день. Что это за черный день такой я не понимала. Я видела белые ночи, видела, что зимой темнеет рано, но так чтобы прямо черный день увидеть, не видела. А потом, как-то довольно скоро, кофейник исчез из шкафа вместе с коробкой и всеми чашками, блюдцами, сахарницей и молочником. Наверное, мама нас все-таки засекла и хорошенько его перепрятала. Уж как мы его искали, но больше никогда не нашли.

Вообще-то я обратила внимание, что с мамой и папой можно дружить, что бы ни произошло. Они не очень-то сильно обижаются на тебя, когда ты делаешь что-то не так. И ты не очень-то можешь на них обижаться или перестать с ними дружить, даже когда они уж совсем вредные становятся, не разрешают до ужина есть сгущенку и пытаются прятать конфеты. А вот с другими друзьями все иначе.

Помню, дружила я с одним солдатом. На КПП воду носила и мыла пол. Потом правда, когда мама об этом узнала, очень строго мне сказала, что так себя вести нельзя, потому что мой папа офицер, а я солдатам мою пол. И вообще, дети в четыре года еще не работают. Я все равно не очень поняла, почему мне нельзя мыть пол на КПП, но решила не спорить, потому что мама очень хмурилась. Папа улыбался, но согласился с тем, что мама права.

Так вот очень скоро я поняла, что дружба сильно зависит от всяких тонкостей, которые сразу и не разглядишь. Я нашла на улице маленького беленького с черными пятнышками котенка. Не то, чтобы я собиралась его принести в дом (у нас ведь уже есть Гриша), просто играла с ним. Согласитесь, если вы живете на улице – это еще полбеды. А вот если с вами при этом некому поиграть, это уже – трагедия. Вот, когда я решила подружиться с котенком и начала с ним играть, чтобы ему было не так грустно, ко мне подошла девочка постарше и отняла его у меня. Она появилась у нас недавно, и лично я увидела ее тогда в первый раз. Вела она себя уверено и нахально. До того она мне не понравилась, что я ни за что не хочу помнить, как она выглядит. И не только потому, что она забрала моего друга-котенка. Но еще и вот почему. Мой друг – солдат стоял неподалеку и все видел. Я попросила его за меня заступиться и забрать у этой девочки котенка, ведь я первая его нашла.

– Я не могу, – виновато сказал мне солдат, и чтобы не смотреть мне в глаза, начал разглядывать свои запыленные кирзовые сапоги.

– Ну, почему? – спросила я. – Ведь, ты же мне друг?

– Друг, – ответил солдат. Он как-то не уверенно заложил большие пальцы за ремень с двух сторон от начищенной пряжки со звездой, при этом его плечи слегка приподнялись, локти разъехались в разные стороны, а взгляд он перевел с левого сапога на правый.

– Тогда заступись за меня! Котенок мой, а она его забрала! Это несправедливо!

– Я не могу.

– Ну, почему?

– Потому что, твой папа капитан. А ее папа майор. – ему было очень стыдно, но я поняла, что он действительно ничего не может поделать.

И мне пришлось понять, что твой друг, даже если он большой и сильный, может оказаться не в состоянии справится с маленькой противной девчонкой.

И все-таки самое неприятное в жизни – это ясные и отчетливые «удачные» идеи, которые внезапно появляются в твоей голове и внушают уверенность в успехе дела, а руки, как последние предатели, тебя подводят. Тогда все становится совсем несправедливо и никакая дружба этого не выдержит. Уж я знаю, о чем говорю.

Ее звали Вета. Она была вдвое моложе меня. Ей было не больше двух лет. Маленькая симпатичная и тихая девочка. Каштановые слегка вьющиеся волосы были собраны в красивые хвостики. Она смотрела на все любопытными сверкающими зрачками, и в них можно было увидеть свое отражение. Но, глядя в ее глаза, вы ни за что не смогли бы стать до конца уверенными, это еще красивая куколка или уже человеческая девочка. Ее дом находился через пару домов от нашего в сторону леса, и я несколько раз играла с ней в их небольшом дворе, огороженном невысоким забором. Ее мама, тоже очень симпатичная, была рада, если я заходила в гости, потому что по малости лет Вета не принимала участия в наших «взрослых» играх, оставаясь в пределах их двора. Со мной ей было веселей.

В один из невезучих дней я в прекрасном настроении вышла погулять сама по себе, как любила делать уже тогда. Ноги тоже сами по себе привели меня к их дому. Заборы, которыми были огорожены дворы, дома и огороды в нашей округе, были самыми разными, но все сплошь деревянными. Калитки обычно закрывались на небольшую деревяшку, в центре которой виднелась шляпка, чаще всего ржавого, гвоздя. Этот гвоздь был центром вращения нехитрого замка. Повернул деревяшку поперек калитки – и ты на замке. От частого вращения и прикосновения к ним человеческих рук такие замки становились похожими на деревянные «обмылки» на гвоздике. Некоторые заборы возвышались на целых полметра. Такой забор был скорее условностью и просто показывал размер владений.

Забор, за которым жила Вета был именно таким. Невысокая калитка была гостеприимно открыта, и я вошла во двор. Я остановилась возле калитки, а возле крыльца стояла Вета и улыбалась мне. Не знаю как случилось то, что произошло дальше. Вернее знаю. Удачная идея посетила мою голову, прозвенев синим хрустальным колокольчиком. Возле калитки лежало детское пластмассовое ведерко. Такие ведерки делают очень красивые большие пасочки из мокрого песка. Ведерко было легким и красным, и просилось поиграть. Мне показалось здорово начать нашу игру с хорошей шутки. Я ведь очень ловко могу кидать уголь и камни, и при этом почти всегда попадаю в мишень. И я всегда огорчаюсь, когда промахиваюсь. Но на этот раз я намеревалась именно промахнуться. Дело это не сложное. Я подняла ведерко и собиралась бросить его так, чтобы оно пролетело рядом с головой Веты. Мы бы посмеялись, а потом начали играть. Никогда раньше я не бросала ведерки. Я и не знала, что они летают не так как уголь. Ручка ведерка придумана так, чтобы ведерко красиво раскачивалось из стороны в сторону, когда кто-то развеселый несет его в руке. И когда держишь его за ручку, собираясь бросить куда-нибудь, уж лучше знать о том, что из-за этой ручки оно в момент броска еще качнется и полетит совсем не туда, куда должно было. Пролетев не больше четырех метров, ведерко звонко шлепнуло Вету прямо по щеке. Вета захлебнулась рыданиями. От страха и неожиданности меня как ветром сдуло.

Не помня себя от ужаса я прибежала к нашему дому. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Вета, которая еще не очень хорошо разговаривала, не смогла объяснить своей маме, что произошло и кто это сделал. Пусть бы это был такой же сильный ветер, как тот, которым сдуло меня. И вот именно он поднял в воздух это злосчастное ведро и хладнокровно швырнул в Вету.

Через десять минут Вета и ее мама появились возле нашего дома. В животе стало холодно и липко. Моя мама в это время была во дворе, но еще ни о чем не подозревала. А я в панике все закрывала и закрывала воображаемую калитку, вращала и вращала воображаемую деревянную вертушку-замок, но даже воображаемая калитка никак не хотела закрыться, чтобы защитить меня от нежеланных гостей. В конце концов, ржавый гвоздик не выдержал бешеного вращения, замок-обмылок отломался, и калитка распахнулась настежь. Вета, все-таки сумела объяснить, что и как вышло… Моей маме было стыдно за меня. Мне было стыдно за себя. Вета стояла, держа указательный палец во рту, и испугано смотрела на меня все еще влажными глазами. Ее левая щека, которой досталось от моей неудавшейся шутки, была пунцовой. Я смотрела на Вету и сама себе казалась чудовищем. Это было несправедливо! А тут еще моя мама повернулась ко мне и растеряно произнесла:

– Тебе нужно сейчас же извиниться. Посмотри, что ты наделала! Разве ты не знаешь, что обижать маленьких нельзя? Маленьких нужно защищать. – она была потрясена тем, что обо мне узнала.

Да! Я знала все это! Как она не понимает, что это не я! Я хотела совсем не этого! Она же знает, что я считаю, что самый лучший человек – это Буратино! И когда я вырасту, я буду похожа на него! Потому что он веселый, смелый и справедливый! Он заступается за маленьких и слабых и не боится злых и тех, кто врет, даже если они большие! Она же знает, что я не могла так поступить! А я даже не могу заступиться за себя! Ведь я была там! Я все видела! Это была моя рука и эта идея пришла в мою голову, и получается, что это была я. И я уже ничего не могла с этим поделать. Поэтому мне пришлось произнести эту самую глупую и несправедливую в мире фразу:

– Я больше не буду.

Мне было очень стыдно. Мне до сих пор очень стыдно. Но больше я молчать не намерена! Я прямо сейчас честно скажу тому, кто вложил эту идею в мою голову и управлял моей рукой, кем бы он ни был, что он поступил очень плохо!

21.01.2016г.

Зима (Брейгель)

НовыеЛицаОдессы: Майя Димерли «Зима» (видео)

Зима грунтует Брейгелю холсты
По доброй памяти,
Перемежая снежные пласты
Пластами наледи,
Мороз салфеткой кружевной прильнул к стеклу
И выронил из зябких рук иглу,
Которою колол больное сердце —
Тогда казалось:
Больше не согреться.
Нас не касалась
Нежная Луна,
Всё суета! Во всём её вина…

Слепец ведет слепца, а милый друг — подругу,
То в пропасть, то тропой причудливой по кругу,
Вослед идет мороз салфеткой кружевной,
Из зябких рук он выронил гобой,
Которым наполнял кристальный воздух,
Под эти звуки в небе зрели звёзды
И каждый знал, что значит — быть собой…

Закрой глаза. В промозглой Мастерской
Работает всю ночь и день-деньской,
Не покладая вечно зябких рук,
Твой самый лучший, самый лучший друг!

Лишь для того, что их полюбишь ты,
Зима грунтует Брейгелю холсты!

30.01.2013г.

Пифагор без штанов

Папа затеял играть в школу. Мама, брат и я сидели на диване, а он прохаживался перед нами туда-сюда, заложив руки за спину и серьезно хмуря брови.

– Начнем урок арифметики! – объявил он. – А ну-ка, мама, скажи нам, сколько будет пятью пять?

– Двадцать пять! – ответила мама.

Да! Я тоже это знала. «Пятью пять – двадцать пять! Совершенно верно!» И еще «Дважды два – четыре! Это всем известно в целом мире!» Это же из песенки, которую часто поют по телевизору. Вот если папа спросит у меня, сколько будет дважды два, я сразу ему скажу: Четыре!!!

– Та-а-ак! – сказал папа и посмотрел на брата. – А ну-ка, Юра, скажи нам, сколько будет трижды три?

– Девять! – ответил брат. В школу он еще не ходил, но читать научился с пяти лет. И вообще, он очень умный.

Ну, это, допустим тоже из песенки, но остального-то я знать никак не могла. Мне еще это все было рано. Дважды два знаю, пятью пять тоже знаю, а больше никаких «тью» и «жды» не знаю. «Тили-тили трали-вали!» Я еще маленькая!

И тут папа, фальшиво нахмурившись, повернулся ко мне и строго спросил:

– А ну-ка, Маня, – так меня тоже называли. – Скажи нам, сколько будет дважды…- и папа задумался, подбирая число.

Точно! Сейчас он спросит «дважды два» и я сразу ему отвечу!

– Дважды три! – внезапно сказал он.

Как же так? Он же знает, что я не знаю эти ихние штуки! От этого коварства я потеряла дар речи и только сидела с открытым, от невиданного предательства, ртом и беспомощно хлопала глазами. Так же не честно!

– Так-так-так. – серьезно подытожил папа. – Мама получает пятерку! Юра получает четверку! А Маня, за то, что ничего не знает, получает трояк!

И я моментально залилась слезами и зарыдала своим басом. Он это нарочно! Он меня просто надул! Облапошил!

А папа смотрел на меня абсолютно счастливый. Широко улыбаясь, он полез в карман и достал оттуда трехрублевую купюру.

– Вот такой трояк получает Маня! – подмигивая мне, торжественно пропел папа.

И я моментально залилась громким смехом! Он это нарочно! Он меня просто надул! Облапошил!

Какой все-таки хитрый, мой веселый папа!

16.08.2015г.