Тайна господина бургомистра

1. Пролог. Однажды утром.

В каждом уважающем себя городе есть бургомистр. Он может быть худым с длинным носом, он может быть толстяком и носить напудренный парик, но как бы он ни выглядел, вы с первого взгляда поймете, что перед вами уважаемый человек. Называется такой город как-нибудь очень красиво: Страсбург, Магдебург или Зальцбург. Он, разумеется, может называться и иначе, но в городе с похожим названием бургомистр чувствует себя намного увереннее.

В центре города находится ратушная площадь. На самой красивой, а иногда и просто единственной башне ратуши, тикают большие часы, которые отбивают каждые полчаса и час, не позволяя жителям города заблудиться во времени.

Иногда может показаться, что города эти, нацепив напомаженные парики и взявшись за руки, водят волшебный хоровод.

Большая стая шумливых голубей беспрестанно кочует с одной ратушной площади на другую из города в город. Когда голуби опускаются на площадь, то заполняют собой все ее пространство. Они топчутся, толкаются, садятся на фонтан и даже на каменную статую тамошнего короля: он привстал на стременах и жезлом указывает своему гарцующему скакуну направление, где их ждет славная победа! И все время голуби эти воркуют и воркуют, воркуют и воркуют. И так до тех пор, пока кому-то из горожан не начинает казаться, что от этого звука у него першит в горле. Ощущение это становится до того невыносимым, что человек громко хлопает в ладоши и тогда голуби взмывают в небо с таким звуком, как будто очень свежий ветер резко ударил в паруса и полощет их. А слегка обиженные голуби улетают ворковать на ратушную площадь в соседний город.

Однажды на площади не было никого, кроме маленькой лохматой собачки Люси. Она первая выбежала из узкой улочки, по которой ее пожилая хозяйка тетушка Тильда еще катила свою маленькую тележку с цветными леденцами. Настроение у Люси было самое замечательное, впереди был целый летний день! Скоро здесь появятся дети. Сначала они столпятся вокруг тележки с леденцами тетушки Тильды, станут галдеть и наперебой требовать себе вон тот леденец, нетерпеливо протягивая монетки. А потом, потом они обязательно придумают множество самых разных игр и возьмут в свою компанию Люси! Они будут догонять ее, она будет догонять их. В общем, они как безумные будут носиться по площади и им будет очень весело… Мысли Люси прервало щекотное воркование голубей. На мгновенье Люси даже забыла, о чем мечтала, а когда вспомнила, бросилась в самую гущу голубиной стаи, пронзительно тявкая.

Голуби совсем не были к этому готовы, потому что ворковали, задумавшись о чем-то своем. Они до того растерялись, что вспорхнули ввысь и некоторое время летели не разбирая дороги, а когда приземлились, то оказались на ратушной площади никогда не существовавшего города. Они бы моментально умерли от страха, если бы умели отличать существующий город от никогда не существовавшего, но к счастью, они в этом не разбирались.

На самом деле ничего страшного-то и не случилось. С виду город был почти такой же, как и все остальные города, на площадях которых однажды топтались голуби. Назывался он… А впрочем, какое это сейчас имеет значение? Вы лучше посмотрите, кто это там бежит, сопя и пыхтя? Парик сбился набок, но, кажется, его это совсем не беспокоит. Человек этот то и дело достает из кармана жилета часы на цепочке и сравнивает время с часами на башне ратуши. По всей видимости, ему бы хотелось, чтобы минутная стрелка на часах ратуши двигалась помедленнее. Да! Так и есть! Это же бургомистр! Он опять опаздывает и если не успеет вовремя войти в здание ратуши, то на улице, как и на позапрошлой неделе, повалит снег! Представляете себе снег летом? Каждый раз, когда бургомистр опаздывает на работу, все горожане моментально узнают об этом! А опаздывает он один раз в две недели. Это очень неприятно. Потому что, когда снег начинает идти, все яблоки в городе, превращаются в снежки, любые цветы становятся подснежниками, а конфеты даже шоколадные превращаются в сосульки. Представьте себе только: вы сидите за чашкой чая и собрались откусить кусочек шоколадной конфеты, и вдруг – бац! Во рту раздается хруст, и язык примерзает к конфете! Это просто возмутительно. Некоторые горожане из-за этого даже лишились зубов, и их терпение готово лопнуть в любой момент!

Для того, чтобы все вернулось на свои места, бургомистру нужно было успеть сделать целых десять добрых дел до полудня. А он этого очень не любил! То есть, не поймите неправильно, добрые дела он очень любил делать. Он не любил делать добрые дела в спешке. Он любил делать добрые дела, без ненужной суеты, подойдя к ним с душой, вкладывая в них самые искренние чувства и обязательно посылая вслед доброму делу воздушный поцелуй. А, когда в спешке делаешь добрые дела, то, как это ни странно, для искренних чувств и воздушных поцелуев уже не остается времени. А значит и удовольствия никакого. А ведь бургомистр очень любил свою работу. Горожане это чувствовали, потому что их поломанные нежданной сосулькой зубы всегда-всегда возвращались на место к полудню. И они прощали бургомистра. В конце концов, горожане поняли, что главное – не есть шоколадных конфет до 9-ти утра. В одну минуту десятого уже ничего неожиданного не могло приключиться. Зато, иногда, в один из таких дней, после полудня в шоколадной конфете могла оказаться тончайшая, ажурная и прохладная снежинка. Летом это так приятно!

Чтобы понять до чего хорошим человеком был бургомистр нужно заглянуть в «Книгу веселой отчетности», которую он выдумал сам. Помимо прочего там сказано, что бургомистр распорядился насыпать в городском саду искусственную горку для детей на случай внезапного снегопада. Он очень не хотел, чтобы и дети сердились на него за опоздания, поэтому они всегда могли пойти на горку и, пока снег не исчез до полудня, успеть несколько раз съехать с нее на санках.

Ну, вот. Часы пробили ровно девять часов утра, а бургомистр снова опоздал на работу. На улице повеяло холодом, и валом повалил белый пушистый снег, крупными хлопьями оседая на всем-всем-всем! Дети с радостными криками выбежали на улицу. Снежки! Санки! Веселье! Голуби так огорчились, что тут же, не смотря на усталость, улетели с ратушной площади, продираясь сквозь снегопад и унося свои озябшие хвосты прочь. Ну, а мы с вами, пожалуй, останемся. Не знаю как вам, а мне не терпится разгадать тайну господина Бургомистра и узнать, куда это нас занесло?

10.07.2015г.

Больше никогда…

Говорят, как встретишь Новый год, так весь год и проживешь. То же самое говорят и про День рожденья. Так что шансы плохо прожить целый год удваиваются для каждого, у кого бывают Дни рожденья.

Солнечным, нежным и почти летним днем я вышла из дома на улицу 50-ти лет Октября, чтобы поиграть на детской площадке недалеко от дома. Дело было в Мукачево, где в то время я жила с тетей Наташей, дядей Костей и двоюродным братом Славой. Теплый воздух и густая зелень, радостные детские крики и визги вокруг обещали продолжение счастливой жизни и много веселья на мой седьмой День рожденья. И веселье это почти началось, как вдруг небо стало абсолютно черным буквально за пять минут. Потом невидимый великан, который сидел высоко на черных тучах стал с грохотом бить посуду, раздраженно бросать на пол огромные кастрюли, и от этих ударов сотрясалось сердце. Рыча и ругаясь, он чиркал гигантскими спичками и швырял их вниз. Небо и землю соединили молнии один в один как на табличке «Не влезай, убьет!». Я, как и все, побежала домой, а сотни черных ангелов опрокидывали на мою голову гигантские ведра с колючей водой. Весь остаток дня, похожего на ночь, шел ливень.

Скоро в школу.

В конце лета из Одессы в Мукачево приехал дедушка, чтобы отвезти меня к родителям в Эстонию, где Восьмилетняя Клоогаская школа уже знала, чему и как будет меня учить. За время, пока я жила то с бабушкой, то с тетей, многое успело измениться. Брат сильно вырос, мы переехали из деревянной времянки безо всяких удобств в каменную сталинку с титаном. Теперь горячая вода текла прямо из крана, как в Одессе, но уголь все равно надо было таскать из подвала на третий этаж. И все-таки самое главное – родители перестали понимать друг друга до такой степени, что дальнейшее их пребывание под одной крышей становилось опасным в прямом смысле слова. По отдельности они были вполне нормальными, а вот вместе их оставлять было нельзя. В лучшем случае в ход шли только острые слова. Громы и молнии как на табличке «Не влезай, убьет!» все чаще наполняли новую квартиру. Дедушке пришлось остаться с нами.

Не изменился только Гриша. Он все также гулял, где хотел и любил хек, вот только еще научился отзываться на свист брата. Так Юра давал Грише знать, что зовет его домой. И Гриша со всех лап бежал к подъезду нашего дома, как только слышал этот свист. Ко мне он отнесся как к чужой – подчеркнуто безразлично, но я надеялась, что он просто обиделся, уж слишком давно меня не было.

Первое о чем я попросила брата – пойти со мной к нашему старому дому. Я должна была его увидеть. Через десять минут мы были на месте. Мы остановились возле забора военной части, не решаясь подойти ближе. Мне хотелось сказать новым жильцам, что раньше я здесь жила и попросить их впустить меня в дом. Просто поздороваться с ним. Просто попрощаться.

***

Я поняла это еще тогда. Мне было три или четыре года. Стоял солнечный летний день. Я сидела в высокой немного выгоревшей траве и смотрела. Вот папа идет домой на обед мимо забора военной части. Вот мама вышла из дверей и зовет Гришу домой. Вот Гриша – хвост трубой, торжественно бежит к маме. Вот брат с соседскими детьми играет в догонялки. И солнце пятнами играет на земле. И у меня в горле ком счастья и горя оттого, что я вижу этот самый прекрасный танец в мире, но уже знаю, что мы больше никогда не будем его танцевать. Я знаю. Я уже пробовала. Это невозможно. Можно только вспомнить. Мгновение назад. День назад. Сколько хватит памяти назад. Но сделать так, чтобы это снова произошло точно там и точно так, невозможно. Потом будет что-то другое очень красивое. Но этого больше не будет. Ну, почему? Кто пожалел устроить этот мир иначе? Я хочу запомнить всё!.. И тут брат подбежал ко мне и сказал, что у меня из носа идет кровь.

Я помню. Осенью приехала военная скорая помощь, чтобы отвезти маму в город. У мамы был смешной круглый живот, и она сказала, что скоро вернется и привезет братика или сестричку. Почему-то ее не было дольше, чем я была согласна ждать. А потом она наконец-то приехала, и я была так счастлива снова ее видеть, что совершенно не обратила внимание на то, что она приехала одна.

А потом маму опять увезли. Она случайно съела больше таблеток Ленина, чем надо. Бабушка натирала на терку морковку и яблоки, складывала все это в литровую банку, добавляла туда сахар, варила бульон, готовила что-то еще, и ездила на электричке в город к маме. Однажды она взяла меня с собой. Это было очень странное место, туда никого не пускали. В тот раз было холодно и темно, шел дождь, а у нас с бабушкой был только один зонт для взрослых. В одной руке бабушка держала зонт, а в другой сумку с едой. Дождь поливал меня с ног до головы и даже затекал в рукав высоко задранной руки, которой я пыталась держаться за загнутую ручку зонта. Как ни старалась бабушка укрыть меня от дождя, зонт был слишком высоко. Потом мы пришли к какому-то зданию, вошли в одни двери и в полутьме остановились перед следующими. В двери открылось окошко, внутри которого горел свет, и стало не так страшно. Бабушка отдала сумку с едой. Окошко зарылось, и мы пошли обратно в дождь, холод и темноту…

Но все равно! Ведь тогда все закончилось хорошо!

***

И вот теперь у меня отняли даже мой дом. Перед крыльцом моего дома стояли двое мальчиков. Они смотрели на нас с братом с недоверием и вызовом. Я поняла, что лучше ни о чем не просить, а просто уйти. И мы ушли.

Первый день в школе мне не понравился. Допустим, эстонская школьная форма очень красивая: для девочек это джинсовая юбка, белая рубашка с жабо (если праздник) и джинсовый жилет. Но вот мама купила мне белые плотные эластичные колготки. Они и испортили весь праздник. Они потели, чесались и постоянно сползали вниз. Да еще и вышло так, что в моем классе оказалось на одного ученика больше, чем было мест за партами. С самого начала этим лишним учеником была не я, но после первой же перемены я зазевалась и очутилась на одиноком стульчике, сидящей в углу возле доски.

К школьной жизни я привыкала постепенно. Наш класс находился на первом этаже двухэтажной школы, рассчитанной на восемь лет образования. Мою первую учительницу звали Людмила Ильинична. Так же звали и первую учительницу моего брата. Точнее это была та же самая учительница. Просто мой брат перешел в четвертый класс, освободив ее заботливые руки для меня. Первой оценкой, которую я честно заработала, была двойка за диктант. Я не стала огорчать маму этим сообщением. Мама учила меня быть скромной. И уж если выпячивать свои достоинства нескромно, я подумала, что и свои недостатки  тоже не стоит выпячивать. Недосказанность, как это бывает, вскрылась случайно. Мы с мамой шли из Универсама. Не знаю как мама, а я была счастлива. У меня в руках бутылка пепси-колы и я пью из нее прямо на ходу, потому что так люблю пепси, что ждать не могу. Чего еще желать? И тут, нам на встречу идет она. Людмила Ильинична. И так по-доброму говорит:

— Здравствуйте! Хорошая девочка у Вас. Вот только жаль, что двойку пришлось поставить по русскому языку за письмо.

Так эта пепси-кола так зашипела у меня во рту, что прямо стала выливаться.  Мама не показала виду, что ничего не знала, но потом по дороге домой, сказала мне, что лучше бы я больше не делала от нее таких секретов. Не говоря уже о том, что двойки это совсем не то, на что я способна. После этого случая пришлось мне становиться отличницей.

Больше всего мне нравились уроки пения. К нам в класс приходила учительница музыки Лариса Ильинична и приносила с собой аккордеон. Ее дочь Стела лучше всех в школе умела петь и танцевать, поэтому на всех школьных праздниках была гвоздем программы. И нас Лариса Ильинична учила петь всем классом красивые песни. Одна песня до того тронула меня, что когда я пришла домой и мама спросила меня как дела в школе, подробно ей рассказала какую трагическую песню мы сегодня учили. И даже спела:

Наша перепелочка старенькая стала,
Наша перепелочка старенькая стала.
Ты ж моя, ты ж моя перепелочка.
Ты ж моя, ты ж моя перепелочка.

И там дальше у перепелочки сначала заболели ножки, а потом и все остальное. Мне было очень жаль маленькую птичку. Я почему-то все время думала о бабушке. Мама сочувственно слушала мои признания. Брат тоже был в комнате. Занимался своими делами.

На следующий день в школе, когда прозвенел звонок на большую перемену, а учительница вышла, все повскакивали с мест и стали носиться по классу. Особо веселые и остроумные одноклассники били учебниками по голове всех, кого могли достать. В общем, обычная перемена. Внезапно дверь распахнулась, и в класс величественно вошел мой брат – четвероклассник. Все замерли как были. В классе наступила полная тишина. Мой брат – красавец и уже пионер, широко улыбался, но эта улыбка мне сразу не понравилась. Он медленно обвел всех нас высокомерно-снисходительным взглядом, и, сверкая своими лошадиными зубами, самовлюбленно произнес, делая драматические паузы между словами:

— Ну. Что? Дети! Ваша перепелочка старенькая стала?

Мне даже показалось, что он театрально приподнял одну бровь, до такой степени он был в этот момент велик в собственных глазах. Потом он развернулся, и с улыбкой Президента Соединенных Штатов Америки Джимми Картера, вышел из класса, хлопнув дверью.

Еще долгих две секунды в воздухе висела тишина, а потом все, будто очнувшись от гипноза, продолжили визжать и лупить друг друга книжками и линейками по чем попало.

Никто ничего не понял. И только я стояла возле стены красная как рак и чувствовала себя абсолютно голой среди толпы одноклассников, которые тыкали в меня пальцами и с презрением говорили друг другу:

— Это она! Она выдала нашу тайну! Ее нельзя брать с собой на уроки пения!

Как же я ненавидела в этот момент подлого Джимми Картера!

В этот же день случилось то, что на долгие годы лишило беззаботного сна не только меня, но, полагаю, и моих одноклассников тоже. Я глубоко переживала трагедию перепелочки и предательства брата, и никак не могла сосредоточиться на теме следующего урока. Я даже не могу вспомнить, какой именно это был урок. Внезапно меня вернули в сознание слова Людмилы Ильиничны, которые она произнесла абсолютно спокойным и уверенным тоном человека, которому можно доверять:

— Ну, ничего. Скоро США сбросят на нас атомную бомбу.

На меня как будто ни за что ни про что опрокинули ведро ледяной воды. И я перестала спокойно спать по ночам.

Вот папа у меня военный. Но как он может им помешать? Разве гаубицей атомную бомбу собьешь? Лучше я ему вообще ничего не скажу. Не надо его расстраивать.

Вечером папа взял меня с собой в Дом офицеров. Зачем он взял меня туда, понятия не имею. Может, просто потому, что он меня любил? И потом, с папой всегда было весело. По крайней мере, раньше было. Он собирался немного поиграть на бильярде со своими друзьями. Вообще, папе везло в шахматы и на бильярде, а вот на гитаре и в карты – не очень. Хорошо, что у нас не было гитары. Я слышала, как папа играет на ней только один раз. Это было еще тогда, когда мы жили на старой квартире. Мы пошли в гости к соседям, и у них была гитара. Было весело, папа взял эту самую гитару, стал играть на ней и петь. Нет. Он точно не умел играть на гитаре.

Мы вошли в бильярдный зал Дома офицеров, и я моментально поняла, что с друзьями папе тоже не везло. Когда мы показались в дверном проеме, те, кто играли или просто наблюдали за игрой, бросили все и вжались в стены по периметру зала. Никто не смотрел папе в глаза. Папа медленно обвел всех взглядом, выбрал жертву и, ткнув пальцем в его направлении, сказал:

— Ты. Будешь играть со мной.

Мне стало очень жалко папу, я потихоньку вышла из бильярдной, и пошла бродить по Дому офицеров. Здесь были огромные напольные часы с гирями и маятником, и я могла бесконечно долго смотреть на них и слушать их громкое тиканье.

В Доме офицеров показывали кино, устраивали праздники и концерты, сюда приезжали с выступлениями актеры и космонавты. Как-то раз приезжал сам Шарапов. Он очень жаловался на жизнь актера, да так, что прямо не хотелось становиться актером. Вот сыграешь в кино, а потом тебя забудут. А когда приезжали космонавты, они не жаловались. Мне даже посчастливилось подняться к ним на сцену и надеть шлем от скафандра. Нужно было с силой просунуть голову сквозь тугую горловину, а потом они еще что-то защелкивали, и тогда самостоятельно снять шлем не получалось. Я даже запаниковала, мне показалось, что я могу там задохнуться. Я протискивалась в этом шлеме сквозь толпу набежавших на сцену детей, судорожно ища настоящего космонавта, который помог бы мне снять шлем. Все это время я пыталась сама сорвать его с головы, но поняла, что могу только оторвать его вместе с головой. Наконец, меня заметили. Умелые пальцы надавили на что-то там под подбородком, оно щелкнуло, и шлем с меня благополучно стянули. Мои оттопыренные от природы уши стали красными и разболелись от протискивания сквозь узкую горловину шлема. Быть космонавтом здорово, но я еще подумаю…

Папа всех обыграл, и мы пошли домой. Ночью мне мерещился гриб ядерного взрыва. Если бы Ильинична хотя бы приблизительно назвала время, когда они это сделают, а то ведь неизвестность хуже всего.

Если по ночам я боялась конца света для всех, то днем его репетиция происходила в нашей квартире для отдельно взятой семьи. В один из таких дней дедушка разнимал родителей, и вскоре у него случился инсульт. Из Одессы срочно прилетела бабушка. Потом, из Мукачево приехала тетя. Самое страшное в инсульте, как мне сказали — это когда отнимается речь. Дедушка лежал, не в силах пошевелиться и ни о чем не мог попросить. Моя тетя Наташа – медсестра. Она знает и умеет все. Она ставила дедушке капельницы и делала все необходимые уколы. А еще она может связать целый свитер, ни разу не взглянув на спицы.

Как-то, когда я пришла из школы домой, дверь в комнату, где лежал дедушка, была приоткрыта. Мы встретились взглядами, и я сразу же все поняла.

В Одессе у меня был лучший друг Витька, старше меня на год, но немного неуклюжий. Я частенько его колотила, он обижался и уходил домой в слезах, а мне очень скоро становилось скучно без него, и я лезла к нему в окно с криками:

— Витя, выходи!

Он, как и мы, жил на первом этаже пятиэтажки в соседнем подъезде. Его маму, как и мою тетю, звали Наташа. Вместо Витьки в окне появлялась тетя Наташа и строго говорила, что Витя не выйдет потому, что я не умею себя вести. Я клялась, что это в последний раз, тетя Наташа спрашивала у Витьки выйдет ли он после таких обещаний, и он верил мне. А через полчаса снова бежал домой в слезах из-за моей грубости.

Однажды я придумала для него занятие залезть в круглую ограду, каких было много повсюду вокруг виноградных лоз. Пруты арматуры, приваренные к двум-трем кольцам сужающимся кверху. Та ограда, которую я присмотрела, была пока без лозы и высотой где-то мне по грудь. Витька туда лезть отказался. Для того, чтобы показать ему, что это пара пустяков, я встала на среднее кольцо, потом на верхнее, оперлась об него руками и спустила ноги внутрь. Встала ногами на среднее кольцо уже внутри ограды, сложила руки по швам и солдатиком прыгнула внутрь. Получилось так здорово, что я прямо загордилась до чего я ловкая! Когда же пришло время вылезать оттуда, выяснилось, что ногу поднять я не могу – колено упирается в среднее кольцо, поэтому стать на него ногой нельзя. Высвободить руки тоже нельзя, потому что для того, чтобы пролезть в ограду, пришлось плотно прижать руки к бокам. Когда я поняла безвыходность своего положения, меня охватил ужас. Я поняла, что так и умру в этой ловушке. Перед моим мысленным взором пронеслась вся моя еще не прожитая жизнь длиной в три секунды. После этого я должна была неминуемо умереть. Я зарыдала во все горло. И тут на счастье домой шел дедушка. Не успела я еще хорошенько разораться, как он со смехом взял меня за плечи и вытащил из безвыходного положения. С тех пор я знаю наверняка, что если попаду в безвыходное положение, не нужно бояться и паниковать. Нужно набраться терпения и ждать. Кто-нибудь обязательно появится и поможет выбраться. Так было уже не раз.

И вот, глядя в дедушкины почти стеклянные глаза, я видела тот самый ужас, который испытала, когда поняла, что умру в железных оковах. И я поняла, что ему еще хуже, чем мне тогда. Я, по крайней мере, могла рыдать. А он не может и этого. Сейчас была моя очередь сделать для него то, что он сделал для меня тогда. Но я не могла. Я не знала, как вытащить его из ловушки, в которую он попал. Никто не знал. Вскоре он умер. Его похоронили с военными почестями.

Мама подала на развод. К концу учебного года развод был оформлен, и мы собирались уезжать из Эстонии. Близился день последнего звонка. К нам в класс пришел фотограф, чтобы сделать снимок на память. Не простое фото, а цветной слайд, вставленный в синюю пластмассовую полусферу с линзой, сквозь которую надо было рассматривать изображение. Нас фотографировали по одному по очереди. В лицо светил прожектор, и без повода было очень сложно улыбаться, но я старалась. Сразу после этого нас отпустили по домам.

В этот же день после обеда я пошла гулять. Возле Дома офицеров два Димки – Смолин и Осипов – радостно катали друг друга на найденной где-то коляске. На сетке между колес лежала корзина коляски. Только потом стало ясно, что она никак не была закреплена. Катали так: один сидел в коляске, а другой бежал впереди и тянул эту конструкцию за веревку, привязанную к передней перекладине рамы между колесами. Увидев меня, они заржали радостно как кони, и предложили прокатить. Я была польщена, уселась в коляску и приготовилась кататься. Оба Димки впряглись в упряжку, и побежали что было мочи. А потом, чтобы сделать даме приятное, они, дернув за веревочку, «подрезали» – сделали резкий вираж, отчего я, вместе с корзинкой, вылетела на полном ходу и тормозила носом и губой по асфальту. На следующий день я пришла в школу на последний звонок. Все ахнули. Губа распухла раза в четыре, щека и нос ободраны и покрыты уже подсохшей коркой. Когда Людмила Ильинична меня увидела, она сочувственно сказала:

— Жаль, что мы вчера фотографировались, вот бы память у тебя на всю жизнь осталась!

С первым классом было покончено. Оставалось собрать вещи в дорогу. И самой важной поклажей был Гриша. Мы презирали людей, которые при переезде бросали животных на произвол судьбы, поэтому при разделе мебели, книг, детей и Гриши, маме досталась часть мебели, большая часть книг, все дети и целый кот. Никто и не протестовал, даже Гриша, но он ни о чем и не подозревал.

Приближался день отъезда. Вещи, которые были погружены в контейнер, уже отправились в путь. Мы должны были выезжать завтра.

На ночь глядя Грише была предложена колбаса с димедролом. Вспомнила! Эти таблетки назывались Элениум, а не Ленин (так вот их в доме не было). Колбасу он съел, а от таблеток привычно отказался, поэтому мама с бабушкой были вынуждены действовать сообща. Гриша был побежден и через время уснул. Ночь громко тикала, отсчитывая время до выхода. Перед выходом Гриша был уложен в бабушкину дерматиновую дамскую сумку на змейке. Под змейкой с двух сторон были небольшие отверстия, которые удачно подходили Грише как вентиляционные. Одним словом, Грише там было удобно.

Мы вышли из дому рано утром. Уже серело. До электрички идти недалеко, поэтому мы вышли совсем незадолго до ее отправления. Времени у нас было только на то, чтобы дойти до станции. Когда мы проходили мимо бывшего дома, и до железной дороги оставалось уже совсем немного, сумка в бабушкиных руках начала бешено колотиться и дико завывать. Гриша проснулся. Бабушка старалась не выпустить взбесившуюся сумку из рук. Через отверстие под змейкой с усилием протиснулась котовья морда. Когда Гриша понял, что весь в эту дыру не пролезет, то попытался засунуть голову обратно. Он упирался лапами внутри сумки, царапал ее и втягивал голову внутрь, но вместо этого начал сам себя душить. Завывания сменились хрипами. Он задыхался. Бабушка расстегнула змейку, Гриша рванулся еще раз, высвободил голову и пулей вылетел из сумки. Он убежал в траву у дороги и смотрел на нас ошалевшими от димедрола и испуга глазами. Юра побежал к нему. Гриша бросился от него. Мы опаздывали на электричку и не понимали что делать. Наш путь на станцию выглядел очень глупо. Мы, то суетливо шли, боясь опоздать, то останавливались, бросали чемоданы и сумки и звали Гришу, потом хватали багаж и начинали бежать, потом опять останавливались. Каждый раз, когда мы начинали идти, Гриша бежал за нами, высоко прыгая в густой траве рядом с дорогой, и громко кричал. Как только мы останавливались, чтобы его поймать, он тоже останавливался и готовился бежать от нас. А мы плакали и на ходу наперебой уговаривали его поехать с нами. А он бежал за нами и говорил, что он бы с радостью, но терпеть не может летать, потому что в самолете его укачивает. И что в Одессе море, а он любит лес. И что здесь у него почти в каждом дворе дети и их надо воспитывать. И что ему было с нами хорошо, и он нас никогда не забудет. Похоже, он уже тогда понял то, над чем у нас еще просто не было времени задуматься.

Мы больше никогда не вернемся.

27.05.2016 г.

Вéта

Я тащила к шкафу дубовый солдатский табурет с овальной прорезью в центре сиденья. Его ножки противно скрежетали по крашеному полу комнаты. Ничего, осталось совсем чуть-чуть. Конечно, папа мог поднять этот табурет одной левой и не царапать пол, а мне приходилось тащить его волоком, такой он был тяжеленный. Вот и шкаф! На солдатский табурет я поставлю табуретку полегче и поменьше, а на нее мой маленький детский стульчик, и тогда, наконец, смогу потрогать эту – самую красивую в мире – синюю хрустальную вазочку, которую до того любит моя мама, что не разрешает мне к ней прикасаться.

Это несправедливо! Ведь те две другие вазочки я разбила совершенно случайно. А мама так расстроилась, что решила эту убрать повыше на шкаф, чтобы я не смогла до нее дотянуться.

Но я обязательно должна ее потрогать, потому что тоже ее люблю! И на этот раз маме не придется волноваться, потому что она даже ничего не узнает.

Я очень ловкая. Могу сама взобраться на пирамиду из двух табуреток и маленького стульчика и простоять на ней сколько угодно. Могу кидать уголь или камни в нарисованную на дереве мишень и часто попадаю куда надо. Могу прыгать в траву с крыши сарая. Могу жевать одновременно три жвачки, хотя рта у меня для этого маловато. Тут главное, почаще тренироваться, и стараться не подавиться. А еще я могу делать прием «каратыш». Этому приему меня научил папа. Он сказал, что это такая специальная борьба каратэ для маленьких. И если папа станет передо мной на колени, я могу этот прием выполнить на раз! Сначала надо ударить противника по шее с двух сторон ребрами ладоней, потом ребром правой руки ударить по кадыку, а потом все то же самое проделать, ударив его по бокам и животу. При этом полагается пронзительно кричать: Кияяяяя! Иначе прием не считается. Если папа не опустится передо мной, то я могу лупить его только по ноге. А это нам с ним не интересно. В общем, я могу абсолютно всё. Или почти всё. Правда, если по-честному, иногда что-то все-таки не получается… Но только очень редко.

Я поставила табуретку на табурет, вскарабкалась на него, подняла с пола маленький стульчик и поставила его на табуретку. Теперь я взобралась на табуретку, еще чуть-чуть подравняла стульчик и вот, я на самом верху, а передо мной, уже такая близкая, вазочка. На шкафу она смотрелась не очень. И тут меня посетила удачная идея! Я взялась за вазочку двумя руками и потянула ее на себя. Стульчик слегка заскользил. Не страшно. Я повернулась с вазочкой в руках, чтобы посмотреть сквозь нее в просвет дверного проема. Глубокий синий цвет и изящные резные узоры самым невообразимым образом преломляли свет. Она сияла, как сокровище!

Все произошло в одно мгновение. Я еще не начала ею любоваться по настоящему как внезапно ощутила, что вазочка стала невероятно тяжелой, и я не могу больше удержать ее навесу. Чтобы поставить ее на место надо повернуться влево и приподнять ее повыше, а потом затолкать на шкаф. Не успела я это понять, как вазочка предательски выскользнула у меня из рук, упала на пол и разбилась на большие куски и маленькие кусочки. В животе стало холодно и липко. Стульчик слегка заскользил. Не страшно! Страшно совсем не это! Разбитая вазочка – вот что по-настоящему страшно! Зачем?! Зачем мне понадобилось снимать ее со шкафа? Я ведь могла просто потрогать ее прямо там, как и собиралась! Я не собиралась снимать ее! Так зачем же я это сделала?! Теперь я точно так больше не буду!

Чтобы не огорчать маму, я собрала осколки и аккуратно сложила их в мусорное ведро. Я изо всех сил надеялась, что мама ничего не заметит. На всякий случай я попыталась придумать, как это так само приключилось, что я ничего об этом не знаю и даже ничего не видела и не слышала. Но ничего такого так и не сумела придумать. Все потому, что мама учила говорить правду, а обманывать не учила. И сейчас я очень жалела о том, что не умею придумывать всякие такие истории, как про Карлсона. К тому же он живет в другой стране, и я даже не знаю, видел ли его кто-нибудь в Эстонии. Нет, это совсем не годится! Мама ни за что в это не поверит.

Каждый день я с нетерпением ждала, когда мама придет с работы, а время тянулось бесконечно долго. Но сегодня я только и думала о том, чтобы оно тянулось как можно дольше. Не потому что я не хотела, чтобы мама пришла. Просто у меня были нехорошие предчувствия.

Мама пришла с работы и как обычно пошла на кухню, чтобы приготовить ужин. Не понимаю, зачем ей понадобилось заглядывать в мусорное ведро… А только она вошла в комнату, где я тихонько сидела, и я увидела в ее глазах слезы. Она подошла ко мне и тихо сказала:

– Я ведь просила тебя не трогать эту вазочку. У меня не так много вещей, которые я люблю. – она была очень огорчена и мне стало еще невыносимее оттого, что я сделала. Вернее, это сделала не совсем я. Я ведь хотела совсем не этого. Только руки-то были мои. И получается, что этого было достаточно, чтобы считалось, что это была именно я. И мне не оставалось ничего другого, как сказать эту самую глупую и несправедливую фразу:

– Я больше не буду.

– Конечно, ты больше не будешь. Ведь вазочки больше нет. – мама произнесла это обреченным голосом. На меня она не смотрела. Можно было подумать, что это она провинилась передо мной, а не я перед ней.

Немецкому кофейному сервизу мокко «Мадонна» повезло куда больше. Вернее совсем повезло. Как только мама выходила из дому, мы с братом отправлялись в шкаф и ныряли в коробку с сервизом. Мы заводили маленькую металлическую штуковину, похожую на головку золотого ключика, который находился на дне фарфорового кофейника с той стороны, где на посуде пишут про ГДР, и слушали его механическую музыку. Если завести кофейник и поставить его на стол, то он будет молчать, а если приподнять и сделать вид, что наливаешь кофе, он запоёт, как волшебная шкатулка. Но мы всегда успевали все спрятать в коробку в шкафу до маминого возвращения. И ничего не разбили. Мама, конечно, не разрешала трогать кофейник, говорила, что хранит его на черный день. Что это за черный день такой я не понимала. Я видела белые ночи, видела, что зимой темнеет рано, но так чтобы прямо черный день увидеть, не видела. А потом, как-то довольно скоро, кофейник исчез из шкафа вместе с коробкой и всеми чашками, блюдцами, сахарницей и молочником. Наверное, мама нас все-таки засекла и хорошенько его перепрятала. Уж как мы его искали, но больше никогда не нашли.

Вообще-то я обратила внимание, что с мамой и папой можно дружить, что бы ни произошло. Они не очень-то сильно обижаются на тебя, когда ты делаешь что-то не так. И ты не очень-то можешь на них обижаться или перестать с ними дружить, даже когда они уж совсем вредные становятся, не разрешают до ужина есть сгущенку и пытаются прятать конфеты. А вот с другими друзьями все иначе.

Помню, дружила я с одним солдатом. На КПП воду носила и мыла пол. Потом правда, когда мама об этом узнала, очень строго мне сказала, что так себя вести нельзя, потому что мой папа офицер, а я солдатам мою пол. И вообще, дети в четыре года еще не работают. Я все равно не очень поняла, почему мне нельзя мыть пол на КПП, но решила не спорить, потому что мама очень хмурилась. Папа улыбался, но согласился с тем, что мама права.

Так вот очень скоро я поняла, что дружба сильно зависит от всяких тонкостей, которые сразу и не разглядишь. Я нашла на улице маленького беленького с черными пятнышками котенка. Не то, чтобы я собиралась его принести в дом (у нас ведь уже есть Гриша), просто играла с ним. Согласитесь, если вы живете на улице – это еще полбеды. А вот если с вами при этом некому поиграть, это уже – трагедия. Вот, когда я решила подружиться с котенком и начала с ним играть, чтобы ему было не так грустно, ко мне подошла девочка постарше и отняла его у меня. Она появилась у нас недавно, и лично я увидела ее тогда в первый раз. Вела она себя уверено и нахально. До того она мне не понравилась, что я ни за что не хочу помнить, как она выглядит. И не только потому, что она забрала моего друга-котенка. Но еще и вот почему. Мой друг – солдат стоял неподалеку и все видел. Я попросила его за меня заступиться и забрать у этой девочки котенка, ведь я первая его нашла.

– Я не могу, – виновато сказал мне солдат, и чтобы не смотреть мне в глаза, начал разглядывать свои запыленные кирзовые сапоги.

– Ну, почему? – спросила я. – Ведь, ты же мне друг?

– Друг, – ответил солдат. Он как-то не уверенно заложил большие пальцы за ремень с двух сторон от начищенной пряжки со звездой, при этом его плечи слегка приподнялись, локти разъехались в разные стороны, а взгляд он перевел с левого сапога на правый.

– Тогда заступись за меня! Котенок мой, а она его забрала! Это несправедливо!

– Я не могу.

– Ну, почему?

– Потому что, твой папа капитан. А ее папа майор. – ему было очень стыдно, но я поняла, что он действительно ничего не может поделать.

И мне пришлось понять, что твой друг, даже если он большой и сильный, может оказаться не в состоянии справится с маленькой противной девчонкой.

И все-таки самое неприятное в жизни – это ясные и отчетливые «удачные» идеи, которые внезапно появляются в твоей голове и внушают уверенность в успехе дела, а руки, как последние предатели, тебя подводят. Тогда все становится совсем несправедливо и никакая дружба этого не выдержит. Уж я знаю, о чем говорю.

Ее звали Вета. Она была вдвое моложе меня. Ей было не больше двух лет. Маленькая симпатичная и тихая девочка. Каштановые слегка вьющиеся волосы были собраны в красивые хвостики. Она смотрела на все любопытными сверкающими зрачками, и в них можно было увидеть свое отражение. Но, глядя в ее глаза, вы ни за что не смогли бы стать до конца уверенными, это еще красивая куколка или уже человеческая девочка. Ее дом находился через пару домов от нашего в сторону леса, и я несколько раз играла с ней в их небольшом дворе, огороженном невысоким забором. Ее мама, тоже очень симпатичная, была рада, если я заходила в гости, потому что по малости лет Вета не принимала участия в наших «взрослых» играх, оставаясь в пределах их двора. Со мной ей было веселей.

В один из невезучих дней я в прекрасном настроении вышла погулять сама по себе, как любила делать уже тогда. Ноги тоже сами по себе привели меня к их дому. Заборы, которыми были огорожены дворы, дома и огороды в нашей округе, были самыми разными, но все сплошь деревянными. Калитки обычно закрывались на небольшую деревяшку, в центре которой виднелась шляпка, чаще всего ржавого, гвоздя. Этот гвоздь был центром вращения нехитрого замка. Повернул деревяшку поперек калитки – и ты на замке. От частого вращения и прикосновения к ним человеческих рук такие замки становились похожими на деревянные «обмылки» на гвоздике. Некоторые заборы возвышались на целых полметра. Такой забор был скорее условностью и просто показывал размер владений.

Забор, за которым жила Вета был именно таким. Невысокая калитка была гостеприимно открыта, и я вошла во двор. Я остановилась возле калитки, а возле крыльца стояла Вета и улыбалась мне. Не знаю как случилось то, что произошло дальше. Вернее знаю. Удачная идея посетила мою голову, прозвенев синим хрустальным колокольчиком. Возле калитки лежало детское пластмассовое ведерко. Такие ведерки делают очень красивые большие пасочки из мокрого песка. Ведерко было легким и красным, и просилось поиграть. Мне показалось здорово начать нашу игру с хорошей шутки. Я ведь очень ловко могу кидать уголь и камни, и при этом почти всегда попадаю в мишень. И я всегда огорчаюсь, когда промахиваюсь. Но на этот раз я намеревалась именно промахнуться. Дело это не сложное. Я подняла ведерко и собиралась бросить его так, чтобы оно пролетело рядом с головой Веты. Мы бы посмеялись, а потом начали играть. Никогда раньше я не бросала ведерки. Я и не знала, что они летают не так как уголь. Ручка ведерка придумана так, чтобы ведерко красиво раскачивалось из стороны в сторону, когда кто-то развеселый несет его в руке. И когда держишь его за ручку, собираясь бросить куда-нибудь, уж лучше знать о том, что из-за этой ручки оно в момент броска еще качнется и полетит совсем не туда, куда должно было. Пролетев не больше четырех метров, ведерко звонко шлепнуло Вету прямо по щеке. Вета захлебнулась рыданиями. От страха и неожиданности меня как ветром сдуло.

Не помня себя от ужаса я прибежала к нашему дому. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Вета, которая еще не очень хорошо разговаривала, не смогла объяснить своей маме, что произошло и кто это сделал. Пусть бы это был такой же сильный ветер, как тот, которым сдуло меня. И вот именно он поднял в воздух это злосчастное ведро и хладнокровно швырнул в Вету.

Через десять минут Вета и ее мама появились возле нашего дома. В животе стало холодно и липко. Моя мама в это время была во дворе, но еще ни о чем не подозревала. А я в панике все закрывала и закрывала воображаемую калитку, вращала и вращала воображаемую деревянную вертушку-замок, но даже воображаемая калитка никак не хотела закрыться, чтобы защитить меня от нежеланных гостей. В конце концов, ржавый гвоздик не выдержал бешеного вращения, замок-обмылок отломался, и калитка распахнулась настежь. Вета, все-таки сумела объяснить, что и как вышло… Моей маме было стыдно за меня. Мне было стыдно за себя. Вета стояла, держа указательный палец во рту, и испугано смотрела на меня все еще влажными глазами. Ее левая щека, которой досталось от моей неудавшейся шутки, была пунцовой. Я смотрела на Вету и сама себе казалась чудовищем. Это было несправедливо! А тут еще моя мама повернулась ко мне и растеряно произнесла:

– Тебе нужно сейчас же извиниться. Посмотри, что ты наделала! Разве ты не знаешь, что обижать маленьких нельзя? Маленьких нужно защищать. – она была потрясена тем, что обо мне узнала.

Да! Я знала все это! Как она не понимает, что это не я! Я хотела совсем не этого! Она же знает, что я считаю, что самый лучший человек – это Буратино! И когда я вырасту, я буду похожа на него! Потому что он веселый, смелый и справедливый! Он заступается за маленьких и слабых и не боится злых и тех, кто врет, даже если они большие! Она же знает, что я не могла так поступить! А я даже не могу заступиться за себя! Ведь я была там! Я все видела! Это была моя рука и эта идея пришла в мою голову, и получается, что это была я. И я уже ничего не могла с этим поделать. Поэтому мне пришлось произнести эту самую глупую и несправедливую в мире фразу:

– Я больше не буду.

Мне было очень стыдно. Мне до сих пор очень стыдно. Но больше я молчать не намерена! Я прямо сейчас честно скажу тому, кто вложил эту идею в мою голову и управлял моей рукой, кем бы он ни был, что он поступил очень плохо!

21.01.2016г.

Зима (Брейгель)

Охотники_на_снегу

НовыеЛицаОдессы: Майя Димерли «Зима» (видео)

Зима грунтует Брейгелю холсты
По доброй памяти,
Перемежая снежные пласты
Пластами наледи,
Мороз салфеткой кружевной прильнул к стеклу
И выронил из зябких рук иглу,
Которою колол больное сердце —
Тогда казалось:
Больше не согреться.
Нас не касалась
Нежная Луна,
Всё суета! Во всём её вина…

Слепец ведет слепца, а милый друг — подругу,
То в пропасть, то тропой причудливой по кругу,
Вослед идет мороз салфеткой кружевной,
Из зябких рук он выронил гобой,
Которым наполнял кристальный воздух,
Под эти звуки в небе зрели звёзды
И каждый знал, что значит — быть собой…

Закрой глаза. В промозглой Мастерской
Работает всю ночь и день-деньской,
Не покладая вечно зябких рук,
Твой самый лучший, самый лучший друг!

Лишь для того, что их полюбишь ты,
Зима грунтует Брейгелю холсты!

30.01.2013г.

Пифагор без штанов

kartinki24_money_0007

Папа затеял играть в школу. Мама, брат и я сидели на диване, а он прохаживался перед нами туда-сюда, заложив руки за спину и серьезно хмуря брови.

– Начнем урок арифметики! – объявил он. – А ну-ка, мама, скажи нам, сколько будет пятью пять?

– Двадцать пять! – ответила мама.

Да! Я тоже это знала. «Пятью пять – двадцать пять! Совершенно верно!» И еще «Дважды два – четыре! Это всем известно в целом мире!» Это же из песенки, которую часто поют по телевизору. Вот если папа спросит у меня, сколько будет дважды два, я сразу ему скажу: Четыре!!!

– Та-а-ак! – сказал папа и посмотрел на брата. – А ну-ка, Юра, скажи нам, сколько будет трижды три?

– Девять! – ответил брат. В школу он еще не ходил, но читать научился с пяти лет. И вообще, он очень умный.

Ну, это, допустим тоже из песенки, но остального-то я знать никак не могла. Мне еще это все было рано. Дважды два знаю, пятью пять тоже знаю, а больше никаких «тью» и «жды» не знаю. «Тили-тили трали-вали!» Я еще маленькая!

И тут папа, фальшиво нахмурившись, повернулся ко мне и строго спросил:

– А ну-ка, Маня, – так меня тоже называли. – Скажи нам, сколько будет дважды…- и папа задумался, подбирая число.

Точно! Сейчас он спросит «дважды два» и я сразу ему отвечу!

– Дважды три! – внезапно сказал он.

Как же так? Он же знает, что я не знаю эти ихние штуки! От этого коварства я потеряла дар речи и только сидела с открытым, от невиданного предательства, ртом и беспомощно хлопала глазами. Так же не честно!

– Так-так-так. – серьезно подытожил папа. – Мама получает пятерку! Юра получает четверку! А Маня, за то, что ничего не знает, получает трояк!

И я моментально залилась слезами и зарыдала своим басом. Он это нарочно! Он меня просто надул! Облапошил!

А папа смотрел на меня абсолютно счастливый. Широко улыбаясь, он полез в карман и достал оттуда трехрублевую купюру.

– Вот такой трояк получает Маня! – подмигивая мне, торжественно пропел папа.

И я моментально залилась громким смехом! Он это нарочно! Он меня просто надул! Облапошил!

Какой все-таки хитрый, мой веселый папа!

16.08.2015г.

Музей имени Велосипеда…

VeloMus

Мой шестилетний брат, дай Бог ему здоровья… хотя в Бога-то никто и не верил, это было даже как-то смешно, если кто-то верил… просто так говорят. Так вот, брат сел на мой трехколесный велосипед и начал как безумный на нем гонять по кочкам, стараясь не стукаться коленками об руль. Уж не знаю, из чего были сделаны ноги моего брата, но велосипед почти весь был железным. И все-таки, даже он не выдержал напора шустрых худосочных ног. Одним словом, когда брат потерял интерес к моему велосипеду, выяснилось, что одна, самая что ни на есть железная, педаль – отломалась. Вот отломалась прямо от колеса.

Вообще, брат обладал поразительным свойством попадать в разные немыслимые ситуации и добиваться невероятных результатов. Мама рассказывала, что как-то раз, когда ему было пять лет, она надела на него абсолютно новые штаны и выпустила гулять во двор. Уже через пять минут он вернулся. Штаны были безобразно изорваны. У мамы не хватало душевных сил постоянно ликвидировать последствия этого урагана. В сердцах она воскликнула:

– Юрочка, ты вышел на улицу пять минут назад в абсолютно новых брюках! Как?! Как тебе удалось за пять минут изорвать их в клочья?!

И тогда мой брат несколько раздраженно ей все объяснил:

– Мама, ну как ты не понимаешь? Вот я бегу. А у меня на даоге пговолока или кигпич! И я не успеваю затаймазить! – букву «р» он тогда еще не выговаривал.

Вот именно это уникальное умение мгновенно развивать космическую скорость и совершенная неспособность к резкому торможению, и приводила к тому, что в радиусе десяти метров вокруг моего брата все рушилось, а от его прикосновений разваливались даже металлические конструкции.

Конечно, с ним далеко не все было так безнадежно. Даже наоборот.

До того, как к нам из Одессы переехала бабушка, мы с братом наотрез отказались ходить в детский садик. Мама договорилась с нами, что будет оставлять нас дома одних, но мы должны вести себя определенным образом. И мой брат в шесть лет оставался за старшего и умел обращаться с баллонным газом. Он даже меня научил зажигать конфорку, и хотя было очень страшно, я освоила это занятие. Но мы были предельно осторожны и маме ничего не сказали.

А еще папа объяснил нам, что если засунуть шпильку для волос в розетку, то получится короткое замыкание. Он даже показал как ее для этого лучше скрутить.

– Сначала шпилька заискрится, потом в доме погаснет свет, а тот, кто это сделал, умрет от удара током. – подытожил он.

Нам с братом очень хотелось посмотреть на короткое замыкание, тем более, что со шпильками проблем не было. Но нам совершенно не нравилось, что нас может убить током, поэтому мы изо всех сил держали себя в руках. Да и по телевизору мы видели одного дядьку, которого в кино било током, так он дергался просто как дурак какой-то. Напоследок папа дал нам дельный совет:

– Если вы захотите засунуть пальцы в розетку, то сначала встаньте на резиновый коврик. Поверьте, так будет лучше. – говорил он это очень серьезным тоном.

А резинового коврика у нас как раз и не было. По началу, было тяжеловато бороться с искушением, но со временем мы перестали заглядываться на розетки и поняли, что в мире есть еще много других интересных занятий. Опять же велосипед… Да!

И вот, спасибо, конечно, брату за то, что он не давал мне засунуть пальцы в розетку, кормил меня завтраком и аккуратно пользовался газом, но прямо сейчас я осталась без одной педали на моем любимом велосипеде. Сначала я, было, решила, что одной педали более, чем достаточно, но очень скоро поняла как ошибалась. Толкать одной левой педаль еще получалось, и я наивно полагала, что дальше она сама прокрутится до того положения, когда мне нужно будет ее снова толкнуть. Но вместо этого она предательски застревала на полпути, и мне приходилось поддевать педаль ногой снизу, и тащить наверх. Двух попыток мне хватило, чтобы понять какую важную роль играла эта маленькая железная загогулина в жизни моего велосипеда.

Осознав, что все пропало, я принялась тихонько плакать. Постепенно, к бесшумно капающим слезам, начали примешиваться какие-то неприятные завывания, переходящие в истошный вой. Источник этих звуков находился где-то внутри меня. И видимо они были слышны не только мне, потому что очень скоро на дворе появился папа. Он взял меня на руки и удивленно спросил:

– Кто посмел тебя обидеть, дочь наша Будур? – они с мамой взяли моду так меня называть.

Захлебываясь слезами, я прорыдала ему всю правду о том, какой нехороший у меня брат, какой поломанный у меня велосипед и как все пропало.

Папа улыбнулся своей прекрасной улыбкой и сказал:

– Че-пу-ха! Завтра я отнесу велосипед на работу, и его починят в два счета! У солдат есть сварка, они приварят педаль к колесу так, что велосипед будет как новенький!

Я не совсем понимала, в каком ведре солдаты будут варить мой велосипед, чтобы он починился. Наверное, в таком, в каком цыгане в Одессе варят этих разноцветных и блестящих петушков на палочке по пять копеек, которых мне так никогда и не купили. Но, если мой велосипед станет таким же новеньким и блестящим, так это же совсем другое дело!

Когда ты сидишь на руках у двухметрового великана, и он улыбается тебе, и он твой отец, и он говорит, что твое горе – чепуха, плюнуть и растереть, то проблемы как-то моментально забываются, и ты начинаешь радостно хохотать! Тем более, что папа скачет козлом из стороны в сторону с тобой на руках, а потом подбрасывает тебя выше собственной головы и смеется! И еще потому что, ты знаешь, что когда твой отец сказал: Хорек! То никаких сусликов! И если у себя в военной части он скажет: Хорек! Так велосипед как миленький починится в два счета!

И я выбросила эту печаль из сердца. И, наверное, целую неделю была так занята, что напрочь забыла обо всем на свете. А настроение у меня было просто замечательное. Я была полна уверенности в себе и вот, что произошло в один из этих дней.

К телевизору, который я смотрела почти целыми днями, кроме перерывов на таблицу, родители купили стабилизатор. У бабушки в Одессе был трансформатор. Совсем другая штука. Там была такая круглая ручка, которую надо было крутить, чтобы стрелка показывала 220. Когда изображение становилось «не очень», бабушка просила меня пойти подкрутить стрелку. Так те, кто делал стабилизатор, явно не разбирались в том, как им пользоваться. Это была просто белая пластмассовая коробочка, а сверху была такая полоска, внутри которой постоянно мигали огоньки. Они вели себя очень беспокойно. Бегали слева-направо и обратно, причем далеко за середину полоски, внутри которой эти огоньки жили. Где у него 220 было не понятно, но я сообразила, что где-то посередине. Крутить было нечего. В общем, дураки придумали эту штуковину. Напряжение явно прыгало, а подкрутить ничего нельзя. И тут меня осенило. Я поняла, как можно сделать так, чтобы напряжение не становилось слишком высоким. И как папа сам не догадался раньше? Он же такой умный! Вот они с мамой обрадуются, когда увидят! Я пошла туда, где папа хранил инструменты, взяла самый большой гвоздь и самый большой молоток. Отмерив середину полоски с огоньками, я стукнула молотком по шляпке гвоздя. Лампочки в своем беге направо должны были стукаться о гвоздь и останавливаться, не позволяя напряжению повышаться! Но, стабилизатор со мной не согласился. Ему эта идея явно не понравилась, и он начал шипеть, зудеть и дымиться. Меня охватила невыразимая тоска. Комната быстро заполнялась едким белым дымом, похожим на туман, а стабилизатор противно рычал. В этот момент в открытую форточку зачем-то влетело какое-то жужжащее чудовище размером в три осы и начало злобно кружить вокруг и без того испуганной меня. И тут я не выдержала одиночества и громко заголосила. Услыхав крики, мой брат, дай Бог ему здоровья, влетел в комнату. Кажется, он даже сумел выдернуть вилку дымящегося стабилизатора из розетки. Он схватил под мышку испуганного Гришу, взял меня за руку и мы побежали из дому. Бежали мы почему-то в сторону железной дороги, откуда нам на встречу шла мама, которая к счастью только что приехала с работы. Увидев, как мы бежим, дружно держась за руки, да еще и с Гришей, мама поняла, что что-то не так и, бросив сумки, побежала к нам…

Мне повезло. Меня не убило током, не побило мамой и не отругало папой. Родители нас вообще почти никогда не ругали и, совсем никогда не били. В этой истории, дома погиб только стабилизатор. Пожара не случилось. Я многое поняла и даже начала разбираться в стабилизаторах, но чувствовала себя «не очень». Настроение надо было бы «подкрутить». И здесь вполне пригодился бы велосипед… велосипед! Как я могла забыть?!

Папа тоже, наверное, забыл. Надо ему напомнить. А то лето так и закончится без толку. Подойдя к папе, я спросила у него, где же велосипед? Ведь «два счета» прошли уже очень давно. Папа посмотрел на меня задумчиво и сказал, что завтра мы вместе пойдем к нему на работу, и он покажет мне велосипед. Спинным мозгом я почуяла, что дело пахнет дымящимся стабилизатором.

Завтра мы пошли в военную часть. Папа привел меня в комнату одного из корпусов. Комната была квадратной, и в ней не было никакой мебели. Она была почти пуста. Одна дверь, одно окно. Пол, противного светло-коричневого цвета. А в самом центре стоял мой велосипед, абсолютно весь покрашенный этой сиротской голубой краской: руль, колеса, педали, сиденье. Абсолютно всё. Он был огорожен скорбной оградкой, сбитой из тонких деревянных реек.

– Вот видишь, дочь моя, – поддельно торжественно, начал папа, как будто мы стояли в одном из залов Эрмитажа, – эта комната теперь не просто комната, а Музей имени велосипеда Майи Димерли. Этот музей каждый день будут посещать солдаты, которые его чинили. И другие солдаты тоже. – как-то недобро добавил он будто самому себе. А потом, обращаясь ко мне, спросил, – Правда, тебе нравится?

Я ничего не могла понять. Вот он, мой велосипед, абсолютно целехонький. Педаль на месте. Почему на него должны смотреть солдаты? Почему я не могу на нем кататься? Он ведь, как новенький! Цвет мне, допустим, не нравится, но это, в конце концов, в велосипеде не главное!

– Нет! Совсем не нравится! Я хочу на нем кататься! Почему он должен стоять здесь? – спросила я в надежде на то, что папа пошутил.

– Видишь ли, дочь моя, – глядя в сторону обреченно сказал папа, – Они приварили педаль к вилке.

Он задумался над тем, как бы объяснить мне это так, чтобы мне стало понятно.

А я всматривалась в велосипед изо всех сил. И вдруг пелена спала с моих глаз, и я увидела то, что папа только еще собирался мне объяснить.

Наверное, именно в этот момент, я окончательно стала технарём.

P.S. Для тех, кто не стал технарём. «Вилка» «обнимает» переднее колесо с двух сторон и имеет отверстия, внутри которых педали должны свободно вращаться. Тогда они смогут вращать колесо. Если приварить педаль к «вилке», велосипед больше никуда не поедет.

15.08.2015г.

Эдем закрыт на переучет

dallar3

Они жили в следующем доме от нас в сторону железной дороги и были горькие пьяницы. Его звали Илвар Ивалдович по кличке Курáт. Курат – это самое страшное эстонское ругательство. Это «такой маленький злой дяденька с хвостиком и рожками». Короче, черт. За что так прозвали Илвара Ивалдовича – понятия не имею, он не был злым человеком. Может за то, что он часто напивался до чертиков? Ее звали проще – Машка Куратка.

Его серое лицо было изборождено крупными морщинами, а у Машки была белая тонкая кожа, сквозь которую проглядывала похожая на паутину фиолетовая сеточка сосудов. Свои тонкие неприятные губы она красила морковной помадой. Кураты были совсем не молоды.

У него не хватало двух пальцев на левой руке, зато была циркулярная пила. Да-да, вы правильно сложили в уме эти факты. Машка была целехонькая. Нет-нет, дальше про пилу думать не надо. Они были местным примером жизни в лесной глуши. Такой жизни, какой она должна быть – не скучной!

С завидной регулярностью, не реже раза в месяц, дверь их дома распахивалась и через крыльцо, небольшой огород, мимо тонкой яблоньки, а затем и через невысокий забор, летел чемодан Илвара Ивалдовича. Чемодан распахивался в полете и терял – словно перья – носки, трусы, майки, в общем, всякое исподнее. Вот так, наверное, клочки летят по закоулочкам.  Вслед за чемоданом летела обувь и одежда потяжелее. Это была прелюдия к изгнанию Илвара Ивалдовича из дома. После оратории с отборным либретто, в исполнении Марии Куратки, на крыльце появлялся громко причитающий Курат и обреченно направлялся к калитке. Он обходил забор, подходил к раскрытому чемодану, садился на него или в него, и горько плакал. Одет в эти моменты он бывал по-разному. Иногда не по погоде. Обездоленный, он безутешно горевал, а Машка, по всей видимости, оглядывала опустевший без Курата дом и начинала тосковать. Поэтому, не проходило и десяти минут, как во дворе появлялась она, подходила к Курату, садилась рядом и плакала вместе с ним. Затем они обнимались и начинали заносить в дом все, что в этот раз успевала выбросить разбушевавшаяся Машка.

Насколько я поняла, Илвар Ивалдович Машку очень любил и заботился о ней как мог. Я слышала, что однажды он пришел в магазин и попросил продавщицу дать ему десять бутылок «Далляру». Сама я тогда не пила по малости лет, но говорят, что «Далляр» был отвратительным пойлом. Но это не важно. Говорил Курат вот что:

– Надя, дай десять бутылок «Далляру». Маса такая больная, такая больная! Ее надо лечить! – говоря это, он плакал.

– Чем же Маша заболела, Илвар?

– Ой, Надя, Маса очень больная, Маса ногу поломала!

Про Машку говорили, что, несмотря на пьянство, она чистюля. Те, кто бывал у нее дома, все как один заявляли, что у нее идеальная чистота, и она очень вкусно готовит. Угощаться у нее не брезговал никто, хотя и в гости никто не напрашивался.

Они жили в своем невинном винном мире, не причиняя никому зла, но все-таки их не любили. Я тоже их не любила. Не так чтобы именно не любила, скорее, недолюбливала, или точнее – не уважала. Хотя, Илвара Ивалдовича я именно не уважала, а Машку все-таки недолюбливала. Ну как объяснить? Ну, вот…

Однажды летом Илвар Ивалдович вышел пьяный из дому в одних семейных сатиновых трусах. Некоторые, вспомнят этот популярный советский цвет. Он был сине-фиолетовым когда-то. Направлялся Илвар Ивалдович к колонке с водой. Одной на всю округу. По дороге он несколько раз упал, пытался встать, вставал, потом опять падал. Когда он добрался до колонки, то снял с себя трусы и начал их стирать. Мы, малолетние, обалдели от происходящего, но мгновенно сориентировались, попадали в густую траву и пытались незамеченными подползти как можно ближе, чтобы увидеть всё. Так что благодаря нашим веселым соседям я в три года уже всё видела и знала все матные слова. Какое уж тут уважение.

Машке удалось вызвать во мне неприязнь до озноба. Осенью, незадолго до роковых событий, о которых вы узнаете чуть позже, она подошла ко мне. Голову она повязала сложенным по диагонали платком – черным с алыми розами. Я всегда не любила такие платки, но они очень часто попадались мне на глаза. Одета она была в черное пальто с какой-то чернобуркой вместо воротника.

– У меня кошка родила. Возьмите котеночка. – сказал мне Машка.

Я честно призналась, что у нас есть Гриша.

– Ваш Гриша уже большой, с ним не интересно! Выбросьте его! С котеночком хорошо играть.

Я так испугалась, как будто это уже произошло. Гришу выбросить? Гришу? Я не могла поверить своим ушам и от страха убежала. Гриша мой друг. Он большой, у него густая длинная шерсть и когда он ест хек, можно подойти к нему и сказать: «Отдай!» А он будет рычать, схватит хек в зубы и утащит его в угол. Он, конечно, не любит, когда мы с братом так делаем, но это очень весело. И он знает, что мы все равно не заберем его хек. Зато, когда мне надо съесть колбасу, он всегда поможет. Я ее терпеть не могу, а он уплетает ее – аж за ушами трещит. И вообще, я помню, как папа его принес совсем маленьким. Гриша помещался у папы на ладони. А теперь Гриша вырос и если станет на задние лапы, а передние поставит мне на плечи, то ростом он с меня. Но я все равно Гришу не боюсь и по вечерам мы с ним играем. Я растопыриваю пальцы и шевелю ими у него перед носом, а он прижимает уши, орет дурным голосом и кувыркается в воздухе. Наверное, он хотел бы меня поцарапать или укусить, но знает, что мне будет больно и не делает этого, зато крутит всякие сальто, злобно завывая. А я хохочу. Иногда он меня кусает и царапает, но я не очень-то обижаюсь на него. Намного обиднее, когда он начинает мне мстить. Тогда он прячется в засаде, и когда я иду из комнаты в кухню, внезапно сзади нападает на меня. Когтями он хватает меня за колготы на попе и стаскивает их вниз, а я пытаюсь убежать, но путаюсь в сползающих колготах и падаю. Дурак! Я прямо слышу, как он смеется. Я бегу к маме и плача жалуюсь на него. А мама никогда не сочувствует мне. Она говорит, что он кот, а я его дразню. Так мне и надо, потому что я должна быть умнее. И я хочу, хочу быть умнее, но дразнить Гришу так здорово! За то, что мама заступается за Гришу, он любит ее больше, чем всех нас. Он постоянно прячет мои и братовы колготы, папины носки, но никогда не трогает мамины чулки. А мама со смехом ищет и достает из-под дивана то, что Гриша стащил туда за ночь. Еще он ловит мышей и складывает их на пороге нашего дома, а мама говорит, что он собирает ей мех на шубу. Лучшего друга, чем Гриша не найти. И хотя я очень люблю котеночков, пусть бы эта Машка ими подавилась.

Вот вскорости после того, как Машка предлагала мне котеночка, мы и провернули это дело. На улице было очень свежо. Я была одета в мой красный анорак с капюшоном. Нас собралось человек пять, и нам срочно нужно было чем-то заняться. И вот тут-то кто-то и придумал стырить яблоки у Куратов. Мы просто взвыли от восторга! Не помню, кто это придумал, но он был гений! Жаль, что это была не я.

На тонкой яблоньке в огороде у Куратов росли удивительные яблоки. Не большие и не маленькие, а в самый раз. И очень вкусные! Вы заметили, наверное, что все ворованное очень вкусное. Мы обсели куратский забор и в два счета ободрали яблоньку как липку. Мы ликовали! Это был грабеж века! Среди бела дня! И никто ничего не заметил!

Через несколько дней мы той же компанией болтались по двору и обдумывали очередной гениальный план, когда услышали голос Курата. Он стоял у себя во дворе перед калиткой и приглашал нас подойти к нему. Ничего не подозревающие мы послушно подошли.

– Дети! Сегодня такой чудесный день, яблоки уже точно созрели. Я подумал, что вам они очень понравятся, и решил вас угостить. Пойдемте к яблоне!

И мы поплелись к яблоне. Ребята нахально ухмылялись, а мне враз стало как-то не по себе. Перед яблоней уже стояла невысокая стремянка ступеньки в три. Если залезть на забор будет примерно так же. Илвар Ивалдович влез на стремянку и стал пристально всматриваться в яблоньку. Он поднимал и опускал ветки, разглядывая их и так и сяк, и вид у него был невероятно растерянный.

– Как же так? – задумчиво спросил он сам себя. – Я точно помню, что несколько дней назад видел здесь много яблок. Куда они могли подеваться? Ничего не понимаю… Извините, пожалуйста, дети. Я, правда, хотел вас угостить, а яблоки куда-то делись.

Но я раскусила его, этого Курата. Я раскусила его в два счета. Он знал всё. Надо мной, стоя на стремянке и держа яблоню за тонкую ветку, как за руку, возвышался Бог, который разыгрывал из себя простака и пьяницу. И я была уличена. И я осознала свою наготу перед ним. И я искала, как бы мне провалиться сквозь землю, и не нашла. И в этот момент я вылетела из этого дурацкого рая, где вы можете воровать и чувствовать себя гениями. Но и из Рая я тоже вылетела. И тоже по «делу о яблоках». Такое совпадение. Теперь Эдем закрыт на переучет. Судя по всему они там до сих пор не нашли моего яблока. И это естественно. Его там просто нет.

Но я все равно жду и надеюсь на чудо.

23 июня 2015г.

Как я здоровалась с Антоном Павловичем Чеховым

Осенью папа заболел ангиной. Мама сказала, что у папы очень высокая температура и опухли железки. Шуметь не полагалось. В комнате, где он лежал, были наглухо задернуты тяжелые шторы. Выкалывать глаз не было никакой необходимости, потому что все равно ничего не видно. Папу было еле заметно только потому, что на тумбочке перед диваном стоял неяркий светильник с цилиндрическим плафоном. Внутри что-то медленно вращалось, отчего складывалось впечатление, будто в светильнике плавают разноцветные рыбки. Этот светильник, наверное, очень утешал папу, и от этого болеть ему было не так тоскливо. Если бы перед моей кроватью поставили такой светильник, я бы и сама с удовольствием заболела ангиной. Но я не болела. Даже когда мой брат болел скарлатиной, ветрянкой, свинкой… и меня специально держали рядом с ним, я не болела.

К папе пришел доктор. Вы ни за что не отличили бы его от Антона Павловича Чехова. Шляпа, круглые очки, усы и бородка клинышком, черное пальто, темно-коричневый саквояж. Да, еще тросточка. Хотя, может, ее и не было, но мне показалось, что она все-таки была. Когда доктор осматривал папу, в комнату меня не пустили.

Через пару дней, когда я вышла на улицу, я увидела Антона Павловича недалеко от нашего дома. Он беседовал с военврачом – очень приятным офицером медицинской службы, которого я часто видела раньше. Одет он был по форме. Фуражка с малиновым околышем и шинель с малиновыми петлицами, на которых вокруг чашек вились гадюки. Их в нашем лесу было хоть отбавляй. Наверное, из их яда делали лекарство для лазарета, в котором работал этот офицер. Попасть в лазарет можно было только по очень уважительной причине. Я никогда не была в лазарете, но очень ясно представляла себе, как он устроен. В центре лазарета находится жесткая кушетка и на ней лежит больной солдат, накрытый белой простыней. И вот это и есть лазарет. Только сверху он еще накрыт стеклянной полусферой, так, что вокруг кушетки и над нею до стеклянного колпака метра по два. А вокруг лазарета – белый день. И теперь уж все сделано, и все зависит только от того, как сложится судьба. Крепкий ли у солдата организм. В общем, было в этом что-то чистое, прозрачное, светлое и ненадежное.

Оба доктора мне были симпатичны. И как вежливая девочка трех с половиной лет, я должна была с ними поздороваться. Но сначала я решила поздороваться с Антоном Павловичем. Во-первых, он старше, а во-вторых, он лечил моего папу. Я подошла поближе и стала слева от военврача так, чтобы Антон Павлович увидел меня, и поздоровалась с ним:

— Здравствуйте! – сказала я.

Но Антон Павлович не обратил на меня совершенно никакого внимания. Зато военврач повернулся в мою сторону и вежливо сказал:

— Здравствуйте!

Я была очень расстроена. Ведь я здоровалась вовсе не с ним. Раз Антон Павлович не обратил на меня внимания с этой стороны, обойду-ка я их с другой. И я обошла. На этот раз я стояла справа от военврача.

— Здравствуйте! – поздоровалась я с Антоном Павловичем.

Но он, как на зло, опять даже не посмотрел на меня. Зато военврач повернулся в мою сторону и слегка удивленно произнес:

— Здравствуйте!

Как я была огорчена! Опять со мной поздоровался совсем не тот! Ну не сказать же ему:

— Это я не с Вами здороваюсь! – или, — Скажите, пожалуйста, этому доктору, чтобы он со мной поздоровался!

Это было бы уже полной чушью! Тянуть его за рукав? Нет! Это совсем не удобно. Но сдаваться я не собиралась. Я отходила, делала вид, что чем-то занята, а потом подходила снова и внезапно, и все здоровалась, здоровалась… Со временем военврач начал получать удовольствие от нашего общения. Он стал отвечать на мои приветствия каждый раз с новой интонацией так, будто видит меня в первый раз. Мы поздоровались раз пятнадцать, и я сдалась. Антон Павлович так и не удостоил меня своим вниманием. Никогда еще я не испытывала такого разочарования. Вконец опечаленная я пошла домой.

Примерно через полтора часа я снова вышла на улицу немного погулять. Бывает же такое. Я опять увидела военврача. Он шел мне навстречу совершенно один. Вспомнив, как он был любезен и, учитывая, что теперь не было с ним Антона Павловича, я решила, наконец, поздороваться и с ним.

— Здравствуйте! – сказала я.

— Здравствуйте!!! – радостно воскликнул он и пошел дальше, давясь от смеха.

Я сочувственно посмотрела ему вслед.

Неужели он так и не понял, что все это время я здоровалась не с ним?

29.05.2015г.

Смерти нет! (но есть Бармалей)

Однажды я играла во дворе, и мне срочно понадобился мой мяч. Я забежала в дом и, не снижая скорости, влетела в нашу с братом комнату. Мячик должен был ждать меня под кроватью. А на кровати лежала моя бабушка. Она держалась за сердце и тихо стонала. Ее «прихватило», пока она была на огороде.

– Что, бабушка, умираешь? – по-деловому спросила я.

– Да, внученька, умираю. – ответила бабушка, надеясь услышать слова сочувствия.

– Ну, ничего, бабушка, – успокоила я ее, – я тоже умру.

Выудив мячик из-под кровати, я убежала во двор. А бабушка еще не раз вспоминала, как осталась лежать на кровати, держась за сердце и пытаясь не смеяться. Смеяться ей было больно, но не смеяться она не могла.

– Посочувствовала родной бабушке! – вспоминала она мне спустя годы.

Вы только не подумайте, тогда я не была жестокой. И я умела сочувствовать. Но когда знаешь, что ничего страшного не произошло, то что ж поделаешь?

Я помню, как мой брат бежал из нашей спальни и кричал, что не хочет умирать. Может ему что-то приснилось? Я почему-то в это время еще не спала. Взрослые пытались его утешить, но он продолжал кричать, что не хочет умирать. Я подошла к нему и сказала правду:

– Смерти нет! – мне было странно, что он не знает.

Откуда знала я? Да я видела это собственными глазами! Вернее, когда закрывала глаза. Я часто это видела.

Абсолютно черное пространство. Нет ни пола, ни стен, ни потолка. То есть, они есть, но их не видно. Мы лежим на полу: мама, брат и я. Так можно догадаться, что пол все-таки есть. Но все равно, ничего не видно. Зато нас видно очень хорошо. И мы мертвые лежим на полу. Наверное, мы умерли одновременно. А потом приходит медсестра – молодая тетенька, в туфлях на каблуке (я даже слышу, как ее каблуки цокают по деревянному полу), на ней белый халат и белая шапочка с красным крестом. Ее тоже очень хорошо видно. В одной руке она держит стеклянный пузырек с большим бумажным ярлыком, а в другой столовую ложку, или даже больше, чем столовую. Она по очереди подходит к нам, наливает в ложку из пузырька какую-то микстуру, а потом наклоняется и выливает ее в рот, сначала маме, потом брату, а потом мне. И мы встаем. И мы живые.

Так что главное – не паниковать, даже если вы умерли, а просто дождаться медсестру.

И вообще, на свете есть вещи пострашнее смерти. Например, Бармалей. Даже не думайте смеяться. Я точно знаю, что вы понятия не имеете, насколько это страшно. Но это единственное, чего стоит бояться. Вы, наверное, начитались Чуковского и насмотрелись картинок в книжке. Мама нам каждое утро читает книжку «Чудо-дерево». Мы с братом ее очень любим. И Чуковского я очень уважаю. Он многое знает. Там, рыбы по полю гуляют, и крокодил папиросы курил, и ботиночки на дереве растут. В общем, если человек умный это видно сразу. Но с Бармалеем он явно промахнулся. Когда я первый раз увидела рисунок с Бармалеем, я решила, что это шутка такая. А потом поняла, что они с художником просто ничего не знали. Так вот, сегодня, похоже, вы узнаете правду.

Он приходит только когда рядом никого нет и никто не поможет. Он приходит только тогда, когда я сплю. Мне снится комната. Моя обычная комната. Настолько обычная, что вы бы никогда не догадались, что это сон. И я играю в игрушки. А потом, я понимаю, что приближается Бармалей. Я это чувствую кожей, душой, поджилками. И шторы на окне начинают вздуваться и тянуться в мою сторону. Никак нельзя, чтобы Бармалей не пришел. Потому что даже шторы уже все поняли. И я одна. И самое страшное – это увидеть его. Поэтому я всегда падаю лицом вниз и закрываю голову руками. И я чувствую приближение силы, против которой ничего не могу. И шторы срываются с карниза и накрывают меня. И тогда я просыпаюсь и кричу: Бармалей! И я бегу в комнату к маме. Передо мной абсолютно черное пространство. И всегда в абсолютной черноте эти желтые горящие пятна у меня перед глазами. И ничего не видно. Но это не важно. Я и так знаю куда бежать, чтобы найти маму. Или мне так страшно, что я не могу пошевелиться, а только кричу: Бармалей! И тогда мама бежит ко мне. Она ложится рядом, обнимает меня и что-то говорит, и я уже не боюсь. Я знаю, что сегодня он больше не придет. Потому, что он приходит только, когда рядом нет никого, и никто не поможет.

Так что, вы теперь понимаете, что его никто не видел и поэтому никто не может его нарисовать. И тот Бармалей у Чуковского просто мелкий жулик.

Но знаете, жизнь очень смешная штука. В ней постоянно что-то меняется. Многие на это жалуются. Я и сама из-за этого тысячу раз выглядела глупо. Но все же, мне всегда было легко, потому что я живу, зная главное – смерти нет, а все, что есть у меня, я могу прикинуть на пальцах. Это упрощает подсчеты, делает жизнь понятной и прозрачной, и я в любой момент могу подвести итог. И я делаю это каждый вечер. И этот итог уже много лет не меняется:

У меня остался Бармалей, но мама больше не придет.

Ну да! Да!!! Ладно! Черт с вами! Пусть будет по-вашему!

Пусть будет наоборот.

12.06.2015г.